Руми закрыла глаза, прислушиваясь к внутреннему радио, настроенному на его волну.
— Тишину, — удивилась она сама. — Не пустоту. А... тихое море после бури. Боль еще есть. Она никуда не делась. Но... она не кричит. Она просто... есть. И еще... — она запнулась, чувствуя нечто новое, теплое и пугливое, — ...любопытство. И благодарность.
— Благодарность? — он не понял.
— За то, что спросил. За то, что послушал. — Она открыла глаза и посмотрела на него. — Никто никогда не спрашивает, каково это — быть мной.
Он держал ее взгляд, и в его глазах что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно. Маска треснула не просто насквозь — она осыпалась, превратившись в пыль. Перед ней сидел просто молодой человек. Израненный, уставший, напуганный. И невероятно, до боли настоящий.
— Спасибо, — прошептал он. — Что... что осталась. Тогда, в туннеле. И что не убежала сейчас.
Он имел в виду не физическое бегство. Он имел в виду — от него. От его боли. От его правды.
— Не за что, — так же тихо ответила она. Всегда.
Снаружи ветер стих. Сирены тоже смолкли. Внезапно наступившая тишина оглушала. Они сидели в темноте, завернутые в общую ауру взаимопринятия и усталости, и трещина в стене между ними стала мостом. Хрупким, опасным, но настоящим.
Впервые за долгие годы Руми чувствовала не эхо чужих эмоций, а нечто иное. Нечто общее, что родилось прямо здесь, в этом холодном фургоне, между двумя людьми, которые наконец-то перестали быть знаменитостями и охотниками и стали просто собой.
И это чувство было таким новым и таким хрупким, что она боялась даже дышать, чтобы не спугнуть его.
Глава 10. Недопустимая близость
Тишина снаружи была оглушительной. Ни сирен, ни ветра, ни скрипа железа. Только тяжелое, ровное дыхание друг друга в тесном пространстве фургона. Они сидели, не двигаясь, словно любое движение могло разбить хрустальный шар понимания, возникший между ними.
Руми все еще куталась в его пиджак. Его тепло стало ее теплом. Его запах — ее воздухом. Она больше не чувствовала его боль как нечто чужеродное и угрожающее. Она чувствовала ее как часть его. Как шрам, который больше не саднил, а просто был. И это приносило странное, непривычное облегчение.
Джину первым нарушил молчание. Он медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, протянул руку. Не к ней. К одеялу из реквизита, валявшемуся на соседнем ящике. Он взял его и, не глядя, накинул себе на плечи. Жест был каким-то уязвимым, почти детским.
— Холодно, — пробормотал он в оправдание, хотя в фургоне стало не намного холоднее.
— Да, — согласилась Руми, хотя дрожала она не от холода.
Он посмотрел на нее из-под опущенных ресниц. Его взгляд был уже другим — не тяжелым и проницательным, а устало-мягким.
— Ты сказала... что мой «голос» для тебя громкий. — Он произнес это не как утверждение, а как вопрос, нуждающийся в подтверждении.
— Один из самых громких, — кивнула она. Теперь врать не было смысла.
Он переварил это, его пальцы бесцельно теребили край одеяла.
— И... это всегда плохо? Всегда... больно?
Она задумалась, впервые проанализируя это чувство без осуждения.
— Не всегда. Иногда... — она искала слова, — ...иногда это как слышать знакомую песню в толпе. Ты не можешь разобрать слов, но узнаешь мелодию. И это... успокаивает.
Он замер, и она почувствовала, как от него исходит слабый, теплый импульс — что-то вроде удивления и смутной надежды.
— Да? — он прошептал так тихо, что она скорее угадала, чем услышала.
Они снова замолчали, но на этот раз молчание было уютным. Оно было их общим укрытием от внешнего мира, от долга, от ожиданий. Здесь, в этом металлическом коконе, они были просто Джей и Ру. Двое людей, нашедших неожиданное утешение в том, что больше не должны притворяться.
Руми почувствовала, как ее веки становятся тяжелыми. Адреналин окончательно покинул тело, оставив после себя лишь глубинную, костную усталость. Она безуспешно попыталась подавить зевок.
— Спи, — сказал Джину, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую она слышала только тогда, когда он говорил с другими членами команды — заботливая, но не позволяющая возразить. — Я пободрствую.
— Тебе тоже нужно отдыхать, — возразила она, но ее голос уже был сонным.
— Позже.
Она хотела спорить, но тело ее не слушалось. Она съехала по стене, устроившись поудобнее на ящике, и подтянула колени к груди, кутаясь в его пиджак. Запах сандала и озона смешался с ее собственным, и это показалось ей до странности правильным.