Возвращение в общежитие не принесло облегчения. Напротив, оно стало их тюрьмой. Мистер Ким, напуганный до глубины души и одержимый контролем, установил новые, жестокие правила.
Их разлучили.
Руми перевели в комнату на другом конце здания, подальше от остальных. Ее график был перекроен так, чтобы их пути практически не пересекались. Тренировки, репетиции, промо-активности — все было расписано с ювелирной точностью, чтобы свести их контакты к абсолютному минимуму.
Официальной причины не было. Не было громких скандалов или обвинений. Было ледяное, вежливое указание: «Временно, для вашего же спокойствия и концентрации».
Для Руми это изгнание было хуже любой брани. Ее лишили не просто общения с ним. Ее лишили тех крошечных, невидимых ниточек, что связывали их — его взглядов, случайных прикосновений, тихих знаков внимания. Ее дар, всегда настроенный на его волну, теперь бился в пустоте, натыкаясь на глухую стену его молчания и ее собственного одиночества.
Она стала призраком в собственном доме. Она приходила на тренировки первой и уходила последней, избегая общих раздевалок. За обедом она молча клевала тарелку, не слыша общих шуток. Ее мир, который только начал обретать краски благодаря ему, снова стал черно-белым и беззвучным.
Однажды она случайно столкнулась с ним в коридоре. Он шел из студии, она — на вокальную практику. Они замерли в нескольких шагах друг от друга, и время остановилось.
Он выглядел ужасно. Под глазами были темные круги, лицо осунулось. Он смотрел на нее, и в его глазах она увидела не холодность и не гнев, а такую же боль и растерянность, что были в ней. Его рука непроизвольно дернулась, будто он хотел что-то сказать, сделать шаг.
Но в этот момент из-за угла появился ассистент мистера Кима.
— Джину-сси, вас ждут на совещании. Руми-сси, не опаздывайте, пожалуйста.
Мгновение рухнуло. Джину сжал губы, кивнул с безупречной вежливостью и прошел мимо, не оглядываясь. От него пахло озоном и кофе. И безысходностью.
Руми поняла. Его тоже заключили в тюрьму. Такую же, как и ее. Тюрьму долга, страха и бесконечного чувства вины.
Одиночество стало ее единственным спутником. По ночам она лежала в своей новой, чужой комнате и прислушивалась к тишине. Раньше она чувствовала его присутствие, даже на расстоянии. Теперь была лишь пустота. Он научился блокироваться от нее полностью. Окончательно.
Остальная группа сначала пыталась ее «расшевелить».
— Руми, давай сходим в кино! — предлагала Зоуи.
— Что ты как вода после риса?* — ворчал Бэйби. — Он же не специально.
Но ее молчаливая отстраненность и их постепенно оттолкнула. Они не понимали, что происходит на самом деле, и списали все на стресс и каприз. Их дружба всегда была поверхностной, продуктом обстоятельств, и она не выдержала этого испытания.
Однажды вечером, проходя мимо гостиной, она услышала обрывки их разговора.
— ...и она совсем от нас отдалилась, — говорила Мира.
— А что вы хотели? — ответил голос Романтик. — После такого... Я бы тоже с ума сошел. Лучше дать ей время.
Они говорили о ней, но не с ней. Она стала изгоем. Не потому, что ее ненавидели. А потому, что ее не понимали и побаивались той странной связи с Джину, что выплеснулась наружу.
Пиковое одиночество наступило на совместной репетиции. Им нужно было отработать новый танец. Мистер Ким лично присутствовал на ней, наблюдая за каждым их движением с холодными, оценивающими глазами.
Была партия, где их руки должны были соприкоснуться. Всего на секунду. Раньше это было бы для нее моментом трепета. Теперь это было испытанием.
Музыка играла. Они двигались навстречу. Его пальцы должны были коснуться ее ладони.
И в самый последний момент он отвел руку. Совсем чуть-чуть. Недостаточно, чтобы заметили остальные. Достаточно, чтобы она почувствовала.
Он не коснулся ее. Он предпочел нарушить хореографию, чем допустить этот контакт.
Боль, пронзившая ее, была острее любого клинка. Она споткнулась, едва не упала. Тренер крикнул: «Руми, соберись!» Джину стоял, смотря куда-то в пол, его лицо было каменным. Но она чувствовала — чувствовала даже сквозь его броню — короткий, жгучий всплеск его собственной боли.
В тот вечер она закрылась в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал ее рыданий. Она плакала не только из-за его отказа. Она плакала от тоски по тому самому «тихому океану», что когда-то чувствовала в нем. По тому пониманию, что было между ними в фургоне.
Теперь этот океан замерз. И они оба тонули в его ледяной, безмолвной пучине по разные стороны толстого, прозрачного льда. Видя друг друга, но не имея возможности дотянуться.