Мист вдавил кнопку на своем генераторе. Звуковая волна, не слышимая для человеческого уха, ударила по Пустоши. Существо замедлило свое движение, его форма на мгновение задрожала, стало более осязаемой. Это был их шанс.
— Эб, Бэйби! Огонь!
Световые и кинетические заряды ударили по сгустку тьмы. Но они просто... исчезали в нем, как капли в пустыне. Пустошь даже не дрогнула. Она продолжала плыть к ним, безразличная, неумолимая.
— Он слишком большой! — закричала Мира, отступая. — Наши атаки ничего не делают!
Джину сжал свой световой клинок. Его лицо было искажено от напряжения.
— Руми! — крикнул он. — Что ты чувствуешь? Где его ядро?
Руми закрыла глаза, пытаясь игнорировать давящую пустоту, что пыталась поглотить и ее самое. Она искала... искала то, что искал демон на стадионе. Разлад. Боль. Страх.
И она нашла это. Не в Пустоши. В них.
Она чувствовала панический страх Миры и Зоуи, яростное отчаяние Эбби, скрытую панику Бэйби, сосредоточенную тревогу Мистэри и Романтика. И его... его леденящую решимость, под которой клокотал океан неуверенности и старой боли. Их разобщенность. Их страх друг за друга. Их неспособность быть единым целым.
И Пустошь питалось этим. Оно росло от их страха.
Она открыла глаза.
— Не в нем! — крикнула она, ее голос сорвался от напряжения. — Ядро — это мы! Наш страх! Наш разлад! Он питается нами!
Джину посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнуло понимание. Ужасное и безоговорочное.
В этот момент щупальце тени, молниеносное и острое, как кнут, вырвалось из основной массы и ударило по Мистэри. Генератор на его руке взорвался искрами, а сам он с криком отлетел в сторону, ударившись о стену здания.
Их строй рухнул. Мира бросилась к Мисту, Эб и Бэйби попытались прикрыть их огнем, но их атаки были бесполезны.
Джину стоял перед надвигающейся Пустошью, его клинок был единственным источником света в сгущающейся тьме. Он был один. Как тогда в туннеле.
Руми увидела, как его спина напряглась. Она почувствовала, как в нем просыпается тот самый старый, знакомый ужас. Ужас одиночества. Ужас неизбежного поражения. И Пустошь, почуяв это, ускорилось, его воронка раскрылась шире, готовясь поглотить его.
Нет. Нет. Больше никогда.
Она не думала. Она действовала.
Она побежала. Не от монстра. К нему.
— Джину!
Он обернулся на ее крик, и его глаза были полны не страха, а ужаса за нее.
— Руми, стой! Назад!
Но она уже была рядом. Она встала с ним плечом к плечу, лицом к надвигающейся тьме. Ее оружием были не клинки и не заряды. Ее оружием была она сама.
— Ты не один, — сказала она, не глядя на him. Ее голос был тихим, но он прорезал гул Пустоши. — Я с тобой. Всегда.
И она сделала то, чего никогда не делала сознательно. Она не стала блокировать его эмоции. Она открылась им. Всей его боли. Его страху. Его вине. Она пропустила их через себя, не пытаясь остановить, а просто... принимая. Как часть его. Как часть того, что делало его тем, кем он был.
И затем она послала ему обратно. Не жалость. Не осуждение. А то, что чувствовала сама в самые светлые моменты их странной связи. Веру. В него. В его силу. В их общую силу.
Это был не взрыв света. Это была тихая, но мощная волна уверенности и покоя, которая исходила от нее и накрыла его с головой.
Джину ахнул. Его клинок, который уже начал мерцать и гаснуть, вспыхнул с невероятной силой. Но на этот раз это был не слепящий, яростный свет. Это было теплое, живое, устойчивое сияние, которое не прогоняло тьму, а преобразовывало ее.
Он посмотрел на нее, и в его глазах не было больше ни страха, ни неуверенности. Было лишь чистое, безоговорочное доверие. И понимание.
Он протянул ей свободную руку в защитной перчатке. Не для того, чтобы защитить. А для того, чтобы соединиться.
Она взяла ее.
И в тот миг, когда их пальцы сплелись, что-то щелкнуло. Их силы, всегда бывшие разными — свет и эмпатия, — слились воедино. Свет Джину стал не просто сиять. Он стал чувствующим. Он обтекал Пустошь, находя самые уязвимые места, самые темные уголки, не уничтожая, а заполняя их светом и... пониманием.
А дар Руми, всегда бывший ее личным грузом, стал их общим щитом. Она чувствовала каждую болевую точку монстра, каждую попытку атаки, и направляла свет Джину именно туда.
Они не сражались. Они гармонизировали.
Пустошь замерло. Его черное, зеркальное тело затрепетало. Оно больше не отражало страх и разрушение. Оно отражало их — стоящих вместе, рука об руку, их сияние, их единство.
И тогда монстр, пожиратель разлада, не вынес этого зрелища. Абсолютной гармонии. Абсолютного доверия.