Джину проводил последний инструктаж, его голос был ровным, металлическим.
— ...Неизвестная классификация. Предположительно, обладает способностью проецировать иллюзии, атакуя наиболее уязвимые точки психики. Никакой импровизации. Держимся вместе. Руми, — его взгляд скользнул по ней, задержавшись на секунду дольше, чем было необходимо, — твоя задача — почувствовать его ядро. Не поддаваться на провокации. Все понятно?
— Понятно, — кивнула она, ощущая, как по спине бегут мурашки. Не от страха перед демоном. От того, что он, даже сквозь всю свою стену, не смог не выдать крупицу беспокойства именно за нее.
Станция метро была погружена во мрак и тишину, нарушаемую лишь каплями воды и далеким гулом города сверху. Воздух был спертым и холодным. Фонари на их шлемах выхватывали из тьмы облупленную плитку, разбитые турникеты, портреты забытых звезд на потрескавшихся плакатах.
— Чувствуешь что-то? — тихо спросил Эбби, сжимая в руках свои усиленные костюмом кулаки.
Руми закрыла глаза, позволяя восприятию расшириться.
— Есть... — прошептала она. — Где-то впереди. Глубоко. Это... оно спит. Или ждет.
Они двинулись вглубь туннеля. С каждым шагом чувство тревоги нарастало. Давление на психику. Не атака, пока еще нет. Просто... ожидание.
Иллюзия настигла их внезапно.
Огни погасли. Не фонари — сам мир вокруг них погрузился в абсолютную черноту, а затем залился малиновым, пульсирующим светом. Стены туннеля исчезли. Они стояли на открытой платформе, но это была не станция метро.
Это была сцена.
Огромная, пустая, залитая алым, как кровь, светом. Софиты были направлены на них, слепя и выжигая сетчатку. А с трибун на них смотрели не лица фанатов, а пустые, темные глазницы сотен демонических масок. И оттуда, из этой бездонной тишины, начал нарастать гул. Не аплодисментов. Шепот. Тысячи голосов, шепчущих одно и то же:
«Слишком слабые... Не справитесь... Подведете всех...»
Руми ахнула, зажимая уши. Это било прямо по ее дару, amplifying каждое слово в миллион раз. Она почувствовала, как Романтик сгибается рядом, пытаясь заглушить голоса своей же музыкой. Мира закричала, отбиваясь от невидимых когтей.
И тогда она увидела Джину.
Он стоял, выпрямившись, сжимая свой световой клинок так, что костяшки пальцев побелели. Но он не смотрел на трибуны. Он смотрел куда-то в пустоту перед собой. Его лицо было искажено ужасом, которого она никогда у него не видела.
И туннель его разума, всегда такой хорошо охраняемый, на мгновение распахнулся под натиском атаки.
Вспышка.
Не ее память. Его.
Тот же малиновый свет. Дым. Вонь гари и крови. Крики. Не шёпот, а полные ужаса вопли. Он молод, намного моложе. Его форма в крови. Он не один. С ним кто-то есть. Старший наставник? Друг? Он кричит что-то Джину, толкает его прочь, к выходу. А сам разворачивается навстречу чему-то огромному, темному, с множеством щупалец.
— Беги! Держи щит!
Яркая вспышка света — не его, другого. Свет, который должен был уничтожить демона, но он лишь на миг озарил его истинный, чудовищный облик.
И затем... хруст. Тихий, влажный, ужасающий звук.
И тишина.
Малиновый свет гаснет, сменяясь тьмой. И он один. Совершенно один в этой темноте. А с губ срывается один единственный, сорванный крик:
— ХЁНСЭННИМ!
Воспоминание оборвалось, как оборвалась жизнь того человека.
Руми отшатнулась, будто получив физический удар. Она задыхалась, ее сердце бешено колотилось. Она смотрела на Джину, на его широко открытые, ничего не видящие глаза, и ее захлестнула волна его боли. Старой, выжженной в самой глубине души, но никогда не заживающей. Вины. Беспомощности. Той самой раны, которая кричала по ночам и заставляла его строить стены.
Он видел смерть. Видел, как погибает тот, кто должен был его защищать. И он, выживший, навсегда взял на себя груз этой ответственности и этого ужаса.
Демон нашел его самую уязвимую точку. И показал ее Руми.
— Нет! — крикнула она, и ее голос, полный не ее отчаяния, а его, прозвучал в оглушительной тишине иллюзии.
Ее крик будто разбил стекло. Малиновый свет задрожал, образы затрепетали. Джину моргнул, и в его глазах появилось осознание. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд от того, что она это увидела.
И это его чувство — жгучий стыд — стало тем якорем, который вернул Руми к себе самой. Ее собственный дар, ее эмпатия, сфокусировалась не на демоне, а на нем. На его боли.
— Он здесь! — выдохнула она, больше не чувствуя демона, а видя его сквозь призму страха Джину. — Прямо перед нами! Эб, на три часа, удар полной силой! Ром, оглушающий импульс, сейчас!