– Может, – прошептала я.
Через несколько минут Уайт свернул на подъездную дорожку моего дома. Фары пикапа осветили окна гостиной, и я представила, какую сцену мы застанем внутри. Наверняка мама все еще разбита, а отец пытается собрать все осколки воедино с помощью пустых обещаний: тете Лайле просто нужно время, со временем она оправится, а я на самом деле не полное разочарование и, может, со временем смогу собраться и стать такой дочерью, которой она хотела меня видеть.
Я медленно выдохнула и натянула одеяло до подбородка. Я не хотела идти домой. Я не хотела покидать темную, умиротворяющую темноту пикапа.
– Ты в порядке? – Уайт внимательно смотрел на меня.
– Да, – сказала я, осознавая, как же я устала от собственного вранья. Настало время говорить правду. – Нет. Я не в порядке.
– Все будет хорошо. – Его ладони обхватили мои, такие теплые и успокаивающие. – С тобой все будет хорошо.
– Откуда ты знаешь? – я уставилась на наши соединенные руки. – У меня такое ощущение, словно я тону и волны бьют меня одна за другой. И каждый раз мне все сложнее добираться до поверхности, чтобы схватить хотя бы один быстрый вдох.
Он провел большим пальцем по моему запястью, оставляя теплый след на коже.
– Я знаю это, потому что вижу, какая ты сильная и удивительная. И даже если ты устанешь и перестанешь бороться – я не дам тебе уйти под воду.
Его слова пробились сквозь темноту, поддерживая меня на поверхности, как спасательный круг, но я знала, что это лишь временное облегчение. Я не могла полагаться на Бена и Уайта одновременно. Они не могли сосуществовать в моей голове, не разорвав при этом все швы.
Я вырвала руку, отказываясь замечать разочарование на лице Уайта.
В конце концов, Бен был первым, и его власть над моим сердцем была куда сильнее, чем у кого бы то ни было.
Моя мама встретила нас в дверях.
– Что случилось?
Ее лицо было бледным, голос совсем охрип, а глаза раскраснелись. Человеку, не знающему, что произошло на самом деле, могло показаться, что она простудилась.
Уайт держал меня на руках, и я цеплялась за его шею.
– Она упала во время пробежки, миссис Холл.
Его слова привлекли мамино внимание. Ее покрасневшие глаза немного расширились, как будто она только что поняла, что он стоял в ее прихожей, со мною в руках.
– Уайт… как? – она открыла рот, но ее расфокусированный мозг не мог подобрать слов.
Хватка Уайта стала немного крепче. Наверное, ему становилось тяжело меня держать.
– Ты можешь положить меня на диван.
– Ага, – он посмотрел на меня с облегчением и осторожно опустил на подушки.
Папа с Рейчел вошли в комнату одновременно, и вдруг вся моя семья собралась вокруг меня, задавая вопросы и рассматривая мои ушибы. Папа сразу включился в лечебный процесс, захватив с кухни теплое полотенце, аптечку и пакеты со льдом. Мама ушла за врачом. Рейчел села на колени рядом с диваном, спрашивая, чем она может помочь.
Из-за их голов на меня смотрел Уайт. Со стороны мы выглядели нормальной семьей, где все беспокоятся обо мне и стремятся помочь. Перед его глазами открывалась довольно мирная картина, на которой не было заметно всех нарывов и открытых ран.
– Спасибо, – прошептала я.
– Не за что, – только мне были слышны его тихие слова.
Он подошел к камину, рассматривая семейные фотографии на полках. Я знала их наизусть: мама с папой на пляже в день их свадьбы, я с папой на виндсерфе в три года, я в больнице с новорожденной Рейчел на руках, мама и Рейчел в ее первый школьный день – и дальше в таком духе. Это была хроника нашей семьи, и, как бывает во всех семьях, на фотографиях запечатлелась только часть истории. Потому что люди хотят оставить на память только хорошие времена, улыбки и счастье. Мы не делаем снимки во время ссор, слез и потерь, но почему нет? Почему эти моменты не заслуживают того, чтобы о них помнили?
Уайт остановился у края полки и взял в руки одну из рамок. Конечно, я знала, что он на ней остановится. Он нашел нашу с Беном фотографию, сделанную на моем заднем дворе во время дня рождения Рейчел. Мы не знали, что мама нас снимает, но фотография вышла просто идеальной. Это было еще до того, как я узнала о беременности, и мы пребывали в благодатном неведении. Мы качались на нашем старом гамаке, который делили многие годы. Моя голова покоилась у Бена на плече, мои все еще длинные волосы свисали через край, и мы оба над чем-то смеялись. Мы были загорелыми и босыми и выглядели так, словно готовы завоевать мир.
Я удивилась, когда мама решила вставить этот снимок в рамку. Может, она сделала это потому, что на нем я выглядела как идеальная счастливая дочь со своим идеальным счастливым парнем. В тот момент свет Бена вытеснил всю мою тьму, и мама хотела запечатлеть эту картину.