- Знаешь, что мой сахарок рафинированный, а найму-ка я тебе тренера. Пусть специально обученный дядя покажет тебе разные полезные штуки, заодно и физическую немощность свою немного подкачаешь, - вынес Уильям свой вердикт Анне, а затем, обернувшись к Уитни грозно добавил, - значит так, актрису - умыть, а это недоразумение, - указав большим пальцем руки на несчастного, старавшегося стать незаметным актера, – заменить на что-то с мозгами в голове, а не жижей из тестостерона, - припечатал он, и развернувшись отправился в свой вагончик, видимо для того, чтобы вызвать того самого профессионального дядю для Анны.
Спорить с Уильямом Анна не решилась. Впрочем, она никогда не вступала в полемику с режиссером, ибо дискутировать со вспыльчивым метром, все равно что черпать ситом океан - занятие бессмысленное, бестолковое и весьма бесполезное.
Это только в кино - кино снимают легко, просто и весело. На самом же деле, этот процесс весьма живописно описал Данте в своей бессмертной «Божественной комедии», где девять кругов ада как-то уж подозрительно сильно напоминают съемочный процесс. За последние несколько недель, которые Анна провела в составе съемочной группы, она только и делала, что пыталась красиво упасть, красиво встать, красиво драться, не забывая при этом про выражение лица. Уильям выжимал из актерского состава все соки. И плевать ему было и на их комфорт, и на их благополучие разом взятые. Уильям часто любил повторять, что если им сказано прыгать, то они только и могут спросить: как долго и как высоко!
Однако, помимо всего прочего, главным раздражающим фактором, для Анны все так же оставался заносчивый Новелл. Несмотря на скрытность совей натуры, Анне все же удалось более или менее наладить общение со всеми, с кем ей приходилось контактировать на площадке. Со всеми, кроме Новелла. Тот был непреступен, словно Эверест. Сотрудничество с ним давалось Анне тяжело. Каждый раз, когда они вместе выходили на площадку, Анна чувствовала на себе его давящий, снисходительный взгляд. Бессменная его поза - сложенные руки на груди и прищуренные глаза действовали на Анну удручающе. Она терялась и рассыпалась, ощущая кожей, что ее оценивают: оценивают каждый ее шаг, каждое движение, каждое слово. Лишь однажды Анне удалось пробить бетонную стену между ними, когда они совместно отрабатывали сцену, упорно не получавшуюся у обоих. После этого правда, лед между ними слегка тронулся и Новелл даже начал с ней здороваться. В любом случае Анне было на редкость грустно, если бы не Ли. Вот кто для нее стал божием посланцем. Пайс заимел дурацкую привычку следовать за Анной тенью отца Гамлета. Он приучил ее к своему постоянному присутствию: приносил ей еду, обеспечивал чаем, а вечерами они смотрели фильмы, часами перемывая кости знакомым и незнакомым актерам. Ли знал неимоверное количество сплетен и от души делился своими познаниями в этой области с Анной. Анна же настолько привыкла к нему, что теперь просто не могла и представить свое существование без его надоедливых комментариев и сальных, скабрезных шуточек. А на Генри Анна старалась не обращать внимание, впрочем, не всегда это получалось. К примеру, в одной из сцен им пришлось соседствовать на одной лошади утомительных два часа. Естественно, Анна изо всех сил старалась соблюдать дистанцию между собственной спиной и грудью Генри, но учитывая, что седло у них было одно на двоих, в общем в какой-то момент Анне пришлось смириться с тем, что ее макушка подпирает волевой подбородок Новелла. Подобных ситуаций, к счастью, было пока, что не так уж и много, а значит все оставалось достаточно терпимым.