Он задавал ей сложные гипотетические задачи, погружая в паутину корпоративных интриг и моральных дилемм.
— Допустим, ваш партнер десятилетиями скрывал от всех ужасную правду, спасая компанию от краха, но обманывая тысячи людей. Вы раскроете правду и уничтожите все, что он строил, или сохраните ложь ради общего блага?
Она думала, вспоминая уроки отца о чести и отвечала:
— Правда. Всегда правда. Иначе все, что построено, будет на гнилом фундаменте.
Он смотрел на нее с холодным восхищением.
— Идеализм — это роскошь, которую могут позволить себе те, у кого нечего терять. Но в ваших словах есть сила. Глупая, но... впечатляющая.
Он слушал ее внимательно, его холодные глаза загорались искрой интереса. В эти мгновения она чувствовала себя не служанкой, не «заготовкой», а равной. И это было опаснее любого открытого соблазна.
В эти вечера Алиса забывала, кто она. Она парила в мире идей, и он был ее проводником — циничным, опасным, но бесконечно умным. Он видел в ней интеллект, и это было самым сильным афродизиаком. Она ловила себя на мысли, что ждет этих бесед, как наркотик.
Однажды утром, войдя в свою рабочую комнату после завтрака, она увидела на столе не привычную стопку бумаг для сортировки, а несколько официальных бланков с печатями. Сверху лежал лист плотной дорогой бумаги с несколькими строками, написанными уверенным, размашистым почерком Виктора:
«Ваша свобода. Не говорите «спасибо». — В.О.»
Сердце екнуло. Она взяла в руки документы. Первый был из банка. Официальное уведомление о полном погашении кредита. Сумма, которая давила на нее самым страшным кошмаром, была обнулена. Банк больше не претендовал на квартиру. Второй документ был от похоронного бюро. Оставшийся долг — погашен. Третий — справка о закрытии нескольких мелких, но таких унизительных потребительских кредитов.
«Сначала в голове не возникло ни единой мысли. Только белый, оглушающий гул. Потом я перечитала слова. «Ваша свобода». Я провела пальцами по банковской печати, по этим сухим, казенным строчкам, которые значили больше, чем любое любовное письмо. Кредит... погашен. Больше не нужно просыпаться в холодном поту от мыслей о следующем платеже. Больше нет этого камня на шее, тащащего на дно.
И тогда это накатило. Волна такого безумного, дикого облегчения, что у меня подкосились ноги. Я опустилась на стул, сжимая эти листы, и тихо засмеялась сквозь слезы. Я стала свободна. По-настоящему. Впервые с той ночи, когда умер папа. Гора, под которой я задыхалась, исчезла. Вдох. Глубокий, полный, без той привычного спазма в груди.
Но за первой волной эйфории пришла вторая — леденящая. Цена. Все имеет свою цену. И он ее заплатил. Не спросив. Не посоветовавшись. Он просто... выкупил мое прошлое. Мои долги. Мое унижение. И что теперь? Что я должна? Чем можно расплатиться за такой дар? Моя радость стала горькой. Моя свобода оказалась новой, невидимой клеткой. Он знал. Он знал, что, сделав это, привяжет меня к себе сильнее любых цепей. И я ненавидела его в этот миг. Ненавидела за его власть. И за ту немую благодарность, что уже поднималась у меня в горле, вопреки его приказу ее не высказывать».
Алиса сидела так, не зная, сколько прошло времени, пока тихий стук в дверь не заставил ее вздрогнуть.
— Войдите, — выдавила она, быстро вытирая следы слез.
Вошел Виктор. Он был в своем обычном темном костюме, безупречный и невозмутимый. Его взгляд скользнул по документам в ее руках, по ее раскрасневшемуся лицу.
— Надеюсь, я не нарушил ваш график этим... административным вопросом? — произнес он с легкой, почти насмешливой интонацией.
Алиса встала, сжимая бумаги так, что костяшки пальцев побелели.
— Почему? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Я не просила вас об этом.
— Хотели вы или нет — не имеет значения, — он сделал несколько шагов вглубь комнаты. — Вы дышали своим отчаянием, Алиса. Оно витало вокруг вас, как запах болезни. Это мешало. Мешало мне думать. Мешало мне... наслаждаться процессом вашего превращения.
— Так это все для вашего удобства? Чтобы я не воняла нищетой? — ее голос дрожал от ярости и обиды.
Он подошел так близко, что она почувствовала исходящий от него холод.
— Не упрощайте. Нищета — это состояние кошелька. Отчаяние — это состояние души. Я купил вам не просто финансовую свободу. Я купил вам право дышать полной грудью. Смотреть на мир без этого вечного страха в глазах. Разве это не то, чего вы хотели?
— Я хотела заработать это сама! — воскликнула она, и в ее глазах блеснули слезы. —А вы... вы просто стерли мои проблемы, как стираете пыль со стола. Вы не дали мне свободу! Вы поставили меня в еще больший долг!