— И это была правда, — его рука поднялась, и он едва заметно, кончиками пальцев, провел по ее щеке. Прикосновение было ледяным, но под ним вспыхнул огонь. — Но свобода — это лишь первая ступень. Теперь ваш долг... нет, не долг. Ваш выбор.
— Какой выбор? — прошептала она, теряя способность мыслить.
— Отныне вы будете делить со мной не только рабочий день, но и ночь, — его голос был низким, гипнотизирующим. — Эта комната... станет формальностью. Вы будете приходить ко мне, когда я позову. И иногда... когда вам этого захочется. У вас будет право сказать «нет» в любой момент. Вы можете уйти даже прямо сейчас. Ваша квартира ждет вас. Но...
Он наклонился так, что его губы почти коснулись ее уха.
— ...если вы скажете «да»... если вы решите остаться... вы доверите мне все. Свое тело. Свои мысли. Свой страх. Свое наслаждение. Без вопросов. Без сомнений. Без остатка. Это не контракт на бумаге. Это договор между нашими волями. Вы понимаете?
«Он говорит не о работе. Не о долге. Он говорит о капитуляции. О полной сдаче. И самое ужасное... что часть меня этого хочет. Устала от борьбы, от ответственности, от необходимости всегда быть сильной. Отдаться кому-то... даже ему... показалось вдруг таким соблазнительным забвением. Это неправильно. Это унизительно. Но...»
Алиса закрыла глаза, чувствуя, как ее колени подкашиваются. Весь мир сузился до этого мрачного кабинета, до его пронизывающего взгляда, до ледяного прикосновения его пальцев.
— Я... я не знаю, — выдохнула она, и это была единственная честная фраза, на которую она была способна.
Губы Виктора тронула едва заметная улыбка.
— Искренний ответ. Этого пока достаточно.
Он отступил на шаг, разрывая магию момента. Его лицо снова стало маской, но теперь Алиса знала, что скрывается за ней.
— Идите спать, Алиса. В свою комнату. Утро вечера мудренее.
Она молча кивнула и, как во сне, вышла в коридор. Дверь закрылась за ее спиной. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дух. Он не требовал ответа сейчас. Он дал ей время. И в этом была его самая жестокая уловка. Потому что теперь она должна была решить. Вернуться к своей старой, бедной, но независимой жизни. Или шагнуть в тень, доверив свою волю, свою душу загадочному мужчине, чья боль была так же велика, как и его власть. И ее сердце, к ее ужасу, уже склонялось к выбору.
Плоть и кровь договора
Решение созревало в ней три дня. Три дня нервного молчания за рабочим столом, три дня, когда взгляд Виктора ощущался на коже как физическое прикосновение. Он не торопил, не напоминал о своем предложении. Он ждал. И это ожидание было хуже любого давления.
На четвертый день Алиса проснулась с четким осознанием: она не могла уйти. Не потому, что была обязана, а потому, что ее тянуло к нему с силой, превосходящей разум. Его боль, его интеллект, его опасная, темная сущность — все это стало частью ее собственной химии.
Вечером, не дожидаясь его звонка, она приняла душ, надела простое шелковое платье — одно из тех, что незаметно появилось в ее гардеробе, — и вышла из своей комнаты. Ее сердце колотилось, но шаг был твердым. Она шла по знакомому коридору к его спальне, как приговоренная к казни, которая сама выбрала палача.
Дверь была приоткрыта. Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
Его спальня была такой же, как и ее — огромной, мрачной, роскошной. Темные тона, массивная кровать под балдахином, камин, в котором плясали огни. Виктор стоял у окна, глядя в ночь. Он был без пиджака, в темной рубашке с расстегнутыми пуговицами.
Услышав ее, он медленно обернулся. Его глаза загорелись в полумраке, но не торжеством, а чем-то более сложным — признанием, голодом, даже тенью обреченности.
— Вы пришли, — произнес он тихо. Это был не вопрос, а констатация факта, полного значения.
— Пришла, — ответила Алиса, и ее голос не дрогнул.
Он подошел к ней не спеша, давая ей возможность передумать, отступить. Он остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по ее лицу, по контуру плеч под тонкой тканью.
— Последний раз, Алиса. Вы уверены?
Вместо ответа она сделала шаг навстречу. Этого было достаточно.
Виктор не схватил ее, не набросился. Его руки поднялись, и пальцы медленно, почти с благоговением, коснулись ее висков, скользнули в волосы, распуская тугой пучок. Темные пряди упали ей на плечи.
— Так лучше, — прошептал он. — Теперь я вижу тебя. Всю.
Его губы коснулись ее лба. Это был не поцелуй, а клеймо. Затем он поцеловал ее веки, заставив их сомкнуться, потом — кончик носа, уголки губ. Каждое прикосновение было медленным, осознанным, выжигающим след на ее коже и в сознании. Алиса стояла, парализованная этой странной, почти ритуальной нежностью, исходящей от него.