Однажды вечером в библиотеке Виктор опустился перед ее креслом на колени. Он взял ее ступню в свои прохладные ладони и начал медленно, почти медитативно разминать ее. Она застыла, шокированная этим жестом подчинения.
«Он на коленях. Он, который покупает и продает целые жизни, сейчас у моих ног. Его пальцы впиваются в свод стопы, снимая дневное напряжение, и это так интимно, что больно. Это власть? Или рабство? Чье? Его? Мое? В этот момент границы стираются окончательно».
— Зачем? — выдохнула она.
— Потому что напряжение в твоем теле — это неподчинение, — тихо ответил Виктор, не поднимая глаз. — А я не терплю неподчинения в том, что принадлежит мне.
Его слова должны были возмутить ее. Вместо этого по ее телу разлилась теплая, тягучая волна. «Принадлежит». Это слово больше не пугало. Оно обволакивало, как теплый бархат. Оно означало, что у нее есть место. Что она нужна. Что он, этот небожитель, опустился на землю ради прикосновения к ней.
Но утро всегда приносило отрезвление. Холодную, жесткую реальность в виде лаконичной записки на подушке. И вот однажды, потянувшись за очередным утренним посланием, она обнаружила под булавкой не бумагу, а маленький холодный предмет. Ключ. Старый, потертый ключ от ее квартиры. Ни единого пояснительного слова.
Алиса сидела на краю постели, сжимая ключ в ладони. Острая грань впивалась в кожу, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у нее внутри.
«Вот он, мой выход. Билет на свободу. Моя квартира, моя прежняя жизнь... Они ждут меня всего в часе езды. Никаких долгов, никаких унизительных ночей. Но мысль об этом вызывает во мне не облегчение, а панический, животный ужас. Вернуться к тому, кем я была? К той испуганной, одинокой девочке, которая дрожала над счетами? Эта жизнь, кажется, была в другой вселенной».
Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение — на синяки под глазами от бессонных ночей, на следы его поцелуев на шее, на новый, взрослый блеск в глазах. Он не просто лишил ее невинности. Он выкорчевал ее старую личность и посадил на ее место нечто новое — хрупкое, зависимое, но бесконечно более живое.
«Он знает. Знает, что я не уйду. Что та свобода, что за дверью, — призрачна. А эта, здесь, в его постели, в его власти — единственная, что имеет для меня вкус, цвет и запах. Он дал мне выбор, чтобы я окончательно поняла — выбора у меня нет».
Она медленно, как жертву на алтарь, положила ключ на туалетный столик. Он лежал там, холодный и безжизненный, символ пути, который она добровольно отвергла. Ее тюрьма не имела решеток. Ее цепи были сплетены из его прикосновений, его взглядов, его власти и той темной, всепоглощающей страсти, которая стала для нее и ядом, и противоядием. Она была свободна остаться. И это была самая страшная несвобода из всех возможных.
Тени за зеркалом
Прошло два месяца с тех пор, как Алиса переступила порог особняка. Два месяца, за которые ее жизнь превратилась в странный, прекрасный и пугающий сон. Днем она была помощницей, чьи обязанности постепенно расширялись от сортировки писем до подготовки сложных отчетов. Ночью... Ночью она принадлежала Виктору.
Именно в эти ночные часы она начала замечать странности. Сначала она списывала их на свою впечатлительность. Но совпадений стало слишком много.
Виктор никогда не назначал деловых встреч на утро. «Солнечный свет раздражает глаза». И Алиса верила, пока однажды не увидела, как луч заходящего солнца, пробившийся сквозь шторы, упал на его руку. Кожа на мгновение побелела, став почти прозрачной, а он с рычанием отпрянул в тень, потирая тыльную сторону ладони. В его глазах вспыхнула не просто боль, а настоящая, животная ненависть к свету.
«Это было не похоже на мигрень. Это выглядело... как ожог. Как будто солнечный свет причинял ему физическую боль. Я притворилась, что ничего не заметила, но ледяной комок страха застрял у меня в горле. Что это значит?»
Затем была история со статуэткой. Массивная бронзовая собака, украшавшая камин в библиотеке, стояла на своем месте десятилетиями. В тот вечер Алиса, проходя мимо, задела ее локтем. Тяжелая скульптура покачнулась и полетела вниз. Она зажмурилась, ожидая грохота.
Но звука не последовало.
Она открыла глаза и увидела, что Виктор, находившийся в другом конце комнаты, теперь стоял рядом. Он держал статуэтку в одной руке, словно это была не тридцатикилограммовая бронза, а перо. Его лицо было искажено не усилием, а чистой, безудержной яростью.