Она заставила себя дождаться ночи. Каждый час тянулся мучительно долго. Она притворялась, что работает, но буквы на бумаге расплывались перед глазами. Наконец, убедившись, что Мария удалилась в свои комнаты, а в доме воцарилась полная тишина, Алиса на цыпочках вышла в коридор.
Ее босые ноги ступали по холодному полу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, отбрасывал на длинные, искаженные тени, в которых чудились движущиеся фигуры. Она подошла к зловещей дубовой двери. Замок смотрел на нее единственным черным глазом-скважиной.
Она уже заранее, под предлогом уборки, стащила ключ из потайного ящика в кабинете Виктора — не тот, что от ее квартиры, символ ее мнимой свободы, а другой, старый, ржавый и невероятно тяжелый, словно отлитый из чистой тайны.
Дрожащей рукой она вставила ключ в замочную скважину. Механизм с неохотой, с громким, скрипучим, предательским щелчком, повернулся. Звук показался ей оглушительно громким в абсолютной тишине, отозвавшись эхом в пустом коридоре. Алиса глубоко вздохнула, собрала все свое мужество и толкнула дверь.
Воздух, хлынувший навстречу, был другим — спертым, ледяным, влажным. Он пах пылью веков, замшелым камнем и чем-то еще — сладковатым, приторным и гнилостным, как аромат увядших, но не убранных из вазы цветов. Он обжег ее ноздри. Алиса шагнула через порог, и дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, отрезав путь к отступлению.
Западное крыло оказалось совершенно иным миром. Здесь не было и намека на ту роскошь, что царила в основной части особняка. Стены были сложены из грубого голого камня, по которому струились влажные потеки. Вместо изящных бра и хрустальных люстр коридор освещали редкие факелы, закрепленные в железных держателях. На них плясали тревожные языки пламени, отбрасывая на стены гигантские кривляющиеся тени. Полутьма была настолько густой, что казалось, ее можно потрогать рукой, она давила на глаза и заставляла учащенно дышать. Алиса медленно шла вперед, и ее шаги отдавались гулким, зловещим эхом, словно за ней кто-то шел.
«Боже правый, это похоже на склеп... или на подземелье какого-нибудь средневекового замка. Как он может жить рядом с этим? Что это за место?»
Дрожа от холода и страха, она заглянула в первую же комнату справа. Это был кабинет, но он не имел ничего общего со строгим, современным рабочим пространством Виктора. Здесь стоял массивный письменный стол из темного, почти черного дерева, весь заваленный кипами пожелтевших бумаг, пергаментных свитков и толстых фолиантов в потрепанных кожаных переплетах. Воздух здесь пах старыми чернилами, воском и временем.
И повсюду — портреты. Они висели на стенах в тяжелых рамах, изображая мужчин и женщин с невероятно гордыми, холодными и прекрасными лицами. И у всех — у всех без исключения — были те самые пронзительные, стальные глаза, которые она узнавала бы везде. Глаза Виктора. И на всех портретах, в углу холста или на раме, был изображен один и тот же символ — стилизованный крылатый змей, кусающий себя за хвост. Такой же, что был выгравирован на перстне Виктора.
Сердце Алисы упало и замерло где-то в пятках. Она, затаив дыхание, подошла ближе к одному из портретов, изображавшему молодого человека в камзоле и напудренном парике XVIII века. Черты... черты лица были до боли знакомы. Это был он. Виктор. Только... моложе? Но костюм, прическа — все кричало о другой эпохе.
«Не может быть... Это какая-то шутка, мистификация...» — умоляла она саму себя, но разум уже отказывался верить в совпадения.
Уже почти в панике, Алиса начала лихорадочно рыться в бумагах на столе. Ее пальцы перебирали страницы дневников, исписанных тем же твердым почерком, что и у Виктора, но более резким. Она находила медицинские отчеты на латыни, генеалогические древа с сотнями имен...
И тогда, под стопкой каких-то карт, она нашла его. Не рисунок, не портрет. Фотографию. Старую, выцветшую, с волнистыми краями. Сделанную, судя по одежде людей, в конце XIX века. Групповой снимок. И он стоял там. В первом ряду. Виктор. Совершенно такой же, каким она видела его утром. Ни одной новой морщинки, ни одного седого волоса. Та же стрижка, тот же взгляд — усталый, пронзительный, полный скрытой власти. Он стоял в группе других людей, все — со знакомыми стальными глазами и надменными выражениями лиц. Под фотографией пожелтевшей этикетки была выведена аккуратная надпись пером: «Собрание Хранителей, октябрь 1889 года».