У Алисы перехватило дыхание. Мир поплыл у нее перед глазами. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть.
«1889 год... Но это... это невозможно! Ему должно быть больше ста лет! Он... он не стареет? Он... бессмертен? Что это за «Хранители»?»
Тонкие иглы холодного ужаса поползли по ее коже. Все странности, все намеки, все половинчатые признания сложились в единую, чудовищную картину. Виктор Орлов не был просто эксцентричным, могущественным человеком. Он был... чем-то другим. Чем-то древним. Чем-то, что не подчинялось законам природы.
Охваченная леденящим душу страхом и одновременно жгучим, почти болезненным любопытством, она, шатаясь, покинула кабинет и двинулась дальше по бесконечно длинному, темному коридору. Ее взгляд, затуманенный слезами и ужасом, упал на небольшую, почти незаметную дверь в самом конце. Она была приоткрыта. Из узкой черной щели доносился слабый, едва уловимый звук... похожий на тихие, прерывистые, безумные стоны.
Ледяная волна панического страха накатила на нее, угрожая снести с ног. Ее все существо кричало: «Беги! Беги отсюда!» Но ноги отказались повиноваться. Правда, вся правда о человеке, в которого она успела влюбиться, была где-то там, за этой последней дверью. И теперь, узнав так много, она уже не могла остановиться. Она должна была дойти до конца. Какой бы ужасной ни была развязка.
Сердце тьмы
Стоны за дверью становились все отчетливее, превращаясь из неясного шума в душераздирающую мелодию страдания. Это был жалобный, разбитый звук, полный такой безысходной боли и отчаяния, что у Алисы похолодело внутри. Ее рука почти без участия сознания потянулась к холодной, покрытой инеем железной ручке. Дверь с протяжным, скорбным скрипом поддалась, открывая то, что скрывалось в самом сердце западного крыла — истинное лицо тайны Виктора Орлова.
Комната была небольшой, без единого окна, погруженная в полумрак, который нарушала лишь одна тусклая лампа под темным абажуром, отбрасывающая желтый, болезненный свет. Воздух здесь был густым, тяжелым, его трудно было вдыхать. Он был насыщен запахом антисептиков, лекарств, смешанным с чем-то неуловимо сладким и тошнотворным — запахом телесного распада, тления и безнадежного отчаяния. В центре комнаты, подобно алтарю в храме боли, стояла высокая больничная кровать с металлическими спинками. На ней, пристегнутая к поручням тонкими, но прочными кожаными ремнями, лежала женщина.
Она была ужасающе худа, ее тело под простыней казалось собранным из палочек, а кожа была почти прозрачной, сквозь нее проступала синеватая сетка вен. Изможденное лицо с впалыми щеками и запавшими висками напоминало маску, на которой выделялись лишь огромные, не по-человечески яркие глаза, горящие лихорадочным блеском безумия. Длинные, когда-то прекрасные, светлые волосы теперь растрепанными, тусклыми прядями лежали на белой подушке, словно нимб вокруг головы святой, принявшей мученическую смерть. Увидев Алису, женщина затихла, уставившись на нее с животным, голодным любопытством.
«Боже правый... Что это за место? Кто она? Что он с ней сделал? Это... это та самая комната ужаса, о которой я боялась подумать. Она жива, но она не жива. Она заточена здесь, как животное. И Виктор... мой Виктор... он сделал это? Он способен на такое?»
Алиса мысленно закричала, чувствуя, как волна леденящей тошноты подкатывает к ее горлу. Ее ноги задрожали, и она едва удержалась, ухватившись за косяк двери.
— Ты... новая? — прошептала женщина, и ее голос был похож на шелест сухих, мертвых листьев под ногами. Она слабо, почти незаметно дернула рукой, и ремень на ее исхудавшем запястье звякнул, нарушая гнетущую тишину. — Он привел тебя посмотреть на меня? На свое самое большое поражение? На живое напоминание о своей неудаче?
Алиса не могла пошевелиться, пригвожденная к месту этим душераздирающим зрелищем. Ее разум отказывался верить, что это творение рук человека, который целовал ее всего несколько часов назад.
— К... кто вы? — смогла выдавить она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.
Женщина издала хриплый, безрадостный звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на смех.
— Я была Ларой. Ларой, которая любила его. Отдала ему все. Как и ты, наверное, уже отдала. Или еще отдашь. Пока он не решил сделать меня... такой же, как он. Бессмертной. Совершенной. Его вечной спутницей.
Она с нескрываемой ненавистью, полной горького презрения, посмотрела на свои тонкие, как хрупкие прутики, руки.
— Но эксперимент не удался. Жалко, да? Мое тело, моя жалкая человеческая сущность, отвергла его великий дар. Оно не хочет вечной жизни. Оно хочет лишь одного — умереть. И оно медленно умирает, уже тридцать лет. А он... он держит меня здесь. Своим личным лекарем. Своим ученым. Как напоминание. О том, что даже ему, великому Виктору Орлову, не все подвластно.