Лара слабо, с невероятным усилием повернула голову на подушке, и ее потухший взгляд упал на небольшой деревянный шкафчик, стоявший у стены в тени.
— Там... там дневник. Все записано. Все его эксперименты. Все, что он со мной сделал в погоне за своим идеалом. Возьми. Прочти. Может быть... может быть, ты успеешь сбежать. Пока не стало слишком поздно. Пока не стала такой, как я.
Алиса, почти не осознавая своих действий, движимая слепым, животным страхом и жгучим желанием докопаться до сути, подошла к шкафчику. Его дерево было темным, гладким от времени. Она открыла его. На единственной полке, в луче тусклого света, лежала тонкая тетрадь в потрепанном кожаном переплете, на котором не было никаких опознавательных знаков. Она взяла ее дрожащими, ледяными пальцами и открыла на первой странице.
И ее мир рухнул окончательно.
Четкий, твердый, до боли знакомый почерк Виктора. Но слова... слова были не любовными посланиями, не стихами, не признаниями. Это были сухие, бесстрастные, методичные отчеты ученого, наблюдающего за подопытным существом. Холодная констатация фактов, лишенная малейшей эмоции.
День 145. Введение сыворотки „Аэтернус“ в концентрации 0.05 мл/кг. Через три часа — резкое повышение температуры до 40.2°, неконтролируемые мышечные судороги, тремор конечностей. Реципиент кричал семь часов подряд. Болевой порог превышен. Применить седативные препараты. Физиологические показатели стабильны, несмотря на стресс. Интересно.
День 302. Физическая деградация прогрессирует. Потеря мышечной массы составляет 38% от исходного веса. Психическое состояние нестабильно, отмечаются приступы агрессии, сменяющиеся апатией. Похоже, ее организм отторгает дар на клеточном уровне. Еще одна неудача в поисках компаньона.
День 441. Лариса пыталась повредить себе вены. Пришлось ужесточить меры фиксации. Она больше не говорит, лишь бормочет одно и то же имя. Мое. Искаженное ненавистью. Наблюдаю за процессом распада личности. Уникальный случай. Необходимо документировать.
День 511. Лариса больше не узнает меня. Процесс психической деградации, судя по всему, необратим. Сознание угасло. Тело продолжает функционировать, поддерживаемое сывороткой. Необходимо изолировать образец для дальнейшего изучения и корректировки формулы. Урок усвоен: эмоциональная привязанность — помеха для науки.
Страницы выпали из ее ослабевших пальцев и разлетелись по грязному каменному полу, словно опавшие лепестки ядовитого цветка. Алиса стояла, не в силах сдержать дрожь, охватившую все ее тело, волну за волной. Ее зубы стучали.
«Образец... Реципиент... Помеха... Он говорил о ней, как о вещи! Как о неудачном эксперименте, о сломанном инструменте! Все его нежные слова, все его прикосновения, его признания... все это была ложь? Он смотрит на живых людей как на материал для своих опытов?»
Вся построенная ею за два месяца хрупкая реальность, все ее чувства рассыпались в прах перед этим леденящим душу, неопровержимым доказательством его бесчеловечной сущности.
— Теперь ты понимаешь? — тихо, без всякой надежды, спросила Лара. В ее огромных глазах не было ни злобы, ни ненависти — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость существа, которое уже давно перестало бороться и просто ждало конца.
В этот самый момент из темного коридора донесся знакомый звук твердых шагов. Быстрых, решительных, неумолимых. Алиса застыла, зная, что это конец. Что отступать некуда. Дверь распахнулась без стука, и в проеме, залитом мраком коридора, возник Виктор.
Он был бледен как сама смерть. Его лицо, обычно такое выразительное и живое в моменты страсти или гнева, теперь было непроницаемой каменной маской. Но не гнев искажал его черты, а нечто более глубокое — бесконечная, вселенская усталость, как у человека, который слишком долго нес непосильную ношу и вот наконец достиг предела. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по Алисе, замершей в центре комнаты, по разбросанным на полу страницам его чудовищного дневника, по Ларе, безучастно лежавшей на кровати. Он видел все. И понимал все.
— Я надеялся... что ты будешь умнее, — тихо, почти шепотом произнес он. Его голос был глухим, безжизненным, лишенным привычных оттенков власти и уверенности. — Что твоя любовь... или то, что ты, по наивности, называешь любовью... удержит тебя от этого порога. Что инстинкт самосохранения окажется сильнее твоего губительного любопытства.