Алиса нашла в себе силы говорить. Ее голос дрожал, срывался, но в нем звучали стальные нотки отвращения и леденящего ужаса.
— Любовь? Ты... ты монстр! Ты держишь здесь, в этом склепе, женщину, которую якобы любил, и называешь ее «образцом»! Ты проводил над ней чудовищные опыты, как над лабораторной крысой! Ты наблюдал, как она сходит с ума, и делал пометки!
Виктор медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом, вошел в комнату. Он не смотрел на Лару, его взгляд был прикован к Алисе, словно он пытался увидеть в ее глазах хоть крупицу понимания.
—С ней... это была ошибка молодости. Глупая, романтическая, но фатальная ошибка, — его голос по-прежнему был тихим, но в нем появилась хриплая напряженность. — Я был молод, полон сил, гордыни и... невыносимо одинок. Я думал, что могу обмануть природу. Что могу разделить свой дар, свой груз, создать себе равного. Но ее природа, ее человеческая сущность, оказалась слишком хрупкой, чтобы вместить мою.
Он сделал паузу, и в его глазах, этих стальных глубинах, на мгновение мелькнула неподдельная, старая, как мир, боль.
— Я не оправдываюсь. Ни перед тобой, ни перед ней. Я лишь констатирую факт. То, что ты видишь здесь... это цена силы, Алиса. Цена вечности. Цена быть не таким, как все.
— И что теперь? — выкрикнула Алиса, и слезы, горячие и соленые, наконец хлынули по ее щекам, оставляя влажные дорожки на пыльной коже. — Ты сделаешь со мной то же самое? Превратишь в очередной «образец для изучения»? В «реципиента» для своих новых экспериментов? Ведь я уже здесь. Я уже узнала слишком много.
Он покачал головой, и его взгляд стал невыносимо тяжелым, полным такой сложной палитры чувств, что Алиса не могла разобрать их.
— Нет. С тобой... все иначе. С самого начала все было иначе. Я не могу рисковать тобой. Не могу подвергнуть тебя даже малейшей доле этой боли, даже тени этого ужаса. Даже если это значит... потерять тебя навсегда.
— Что ты имеешь в виду? — прошептала Алиса, все еще не веря ему, но цепляясь за слабый луч надежды в его словах.
— Я нашел способ. Путь. Способ ослабить связь с общиной, уменьшить нашу... потребность в подпитке, в контроле. Это долгий, мучительный и опасный путь. Полный лишений и боли. Но я готов пройти его. Я начал готовиться еще до того, как ты переступила порог моего дома. А теперь... теперь у меня есть причина, ради которой стоит это сделать. Ради тебя.
Он сделал шаг вперед, и в его глазах, впервые за все время, Алиса с изумлением увидела не маску властителя, а настоящую, голую уязвимость.
— Но теперь, когда ты все узнала... когда ты видишь меня не героем романа, а тем, кем я являюсь на самом деле... у тебя есть выбор. Чистый, честный выбор. Ты можешь уйти. Сейчас. И я не стану тебя удерживать. Ни силой, ни угрозами, ни деньгами. Или...
Он протянул к ней руку. Не в привычном жесте собственника, требующего подчинения, а с немой мольбой, с отчаянной надеждой. Его длинные, изящные пальцы, способные на такую нежность и на такие чудовищные вещи, слегка дрожали.
— ...или ты можешь остаться. Зная всю правду. Зная, кто я, что я совершил, на что я способен. И помочь мне. Помочь мне искупить эту вину. Помочь мне стать... лучше. Стать человеком, которого ты могла бы полюбить, не закрывая глаза на его прошлое.
Алиса смотрела на эту протянутую руку — руку, которая могла быть нежнейшей лаской и холодным инструментом пыток, которая писала леденящие душу отчеты о страданиях Лары и которая с такой трепетной дрожью касалась ее кожи. Перед ней стоял не монстр и не герой. Перед ней стоял человек — страшный, сложный, виновный, одинокий и... бесконечно ранимый под своей броней силы и власти. И ее сердце, разрываясь на части между леденящим ужасом и щемящим, всепрощающим состраданием, уже знало ответ. Оно знало его с того самого момента, как он произнес слово «причина».
Пепел роскоши
Ощущение было сюрреалистичным и одновременно до жути знакомым — стоять на том же самом месте, у массивных кованых ворот, которые когда-то показались ей входом в иной мир. Тогда она робко ждала, откроют ли ей. Теперь ее пальцы, холодные и дрожащие, с силой упирались в черный металл, толкая тяжелую створку. Ворота поддались с низким, утробным скрипом, словно нехотя выпуская свою пленницу. Алиса выскользнула в проем, и створка с глухим звуком, похожим на тот, с которым захлопывается крышка гроба, закрылась за ее спиной, навсегда отделяя ее от мира Виктора Орлова.
Она бежала. Не в порыве гнева, а в слепом, животном ужасе, заставляющем ноги двигаться вперед без команды разума. Плотная, мокрая мгла ночи поглотила ее, и тут же с небес обрушился ледяной ливень. Крупные, тяжелые капли, словно свинцовые пули, хлестали ее по лицу, смешиваясь с солеными потоками слез. Она не вытирала их, позволяя дождю смывать следы своего унижения, своего падения, своей глупой, наивной веры.