«Беги, беги, не оглядывайся! Он монстр. Он тюремщик. Он мучитель. Он держал ее там, в этой каменной гробнице, прикованной, как безумное животное... А я... я целовала руки, что писали эти леденящие душу отчеты! Я впускала его в свое тело, доверяла ему, любила его...»
Образы, как острые осколки, вонзались в ее сознание, вызывая физическую боль. Восковое лицо Лоры на белой подушке, больше похожее на посмертную маску, чем на лицо живого существа. Дрожащие исхудавшие пальцы, вцепившиеся в кожаную обложку дневника, этого свидетельства пыток. И сухие бесстрастные строчки, выжженные в ее памяти: «образец», «реципиент», «процесс необратим», «физиологическая деградация». И поверх этого ада — его лицо. Не маска непроницаемого хозяина особняка, а лицо уставшего, одинокого мужчины, смотрящего на нее с немой мольбой и неподдельной застарелой болью.
«С тобой все иначе... Я не могу рисковать тобой...»
«Лжец! Все мы для тебя всего лишь эксперименты, материал! И я была следующей в очереди! Следующим «образцом» для твоих бесчеловечных опытов!»
Она бежала вниз по холму, спотыкаясь о скользкую от дождя брусчатку, не разбирая дороги. Ее легкие горели, в боку заныла острая, режущая боль. Она бежала до тех пор, пока силы не оставили ее окончательно. Ноги подкосились, и она рухнула на колени в грязную лужу у обочины, в тени какого-то незнакомого мрачного здания. Ее вырвало — сперва остатками ужина, потом горькой желчью, а под конец — лишь сухими, мучительными спазмами, выжимавшими слезы. Дождь, безразличный и холодный, тут же смывал следы ее немощи, словно стирая само ее существование.
Она была свободна. Но эта свобода была похожа на выжженную кислотой пустыню, где не было ни капли живительной влаги, ни клочка тени. Он не послал за ней погони. Не возник перед ней из ниоткуда, как призрак, не остановил ее властным окриком. Особняк на вершине холма стоял молчалив и недвижим, поглощенный тьмой. Особняк отпустил ее с миром, как отпускают ненужную, не пригодившуюся вещь. И в этом молчаливом равнодушии было самое страшное, самое унизительное оскорбление. Она не стоила даже его гнева!
Спустя несколько часов, когда ночь начала отступать, уступая место грязно-серому, безрадостному рассвету, Алиса кое-как добрела до своего старого дома. Девятиэтажка показалась ей уродливой, серой с черными подтеками бетонной коробкой. Она с трудом нашла на дне своей сумки ключ — тот самый, что он когда-то вручил ей как символ мнимой, купленной свободы. Дверь скрипнула, впуская ее внутрь, и запах затхлости, пыли и одиночества ударил в ноздри.
Воздух в квартире был спертым, мертвым. Все было точно так, как она оставила несколько месяцев назад: потертый диван, заставленный книгами, дешевый ламинат на полу, пятно от чая на столе. Но теперь это место казалось ей не просто бедным, а глубоко чужим, враждебным, как комната в дешевом, пропахшем плесенью отеле где-то на окраине жизни. Роскошь особняка, его полные тайн бархатные тени, запах старого дерева и дорогого парфюма, абсолютная, гробовая тишина… все это испортило Алису, извратило ее восприятие, приучило к иному, более крупному масштабу. Здесь же все было мелко. Убого. Пошло. И громко: за стеной ругались соседи, слышался плач ребенка, скрипели тормоза машин на улице.
«Я не могу здесь находиться, — с тоской, граничащей с паникой, подумала Алиса, осматривая свое прежнее убежище. — Это другая клетка. Более тесная, более грязная, но все та же клетка. И на этот раз... на этот раз я заперла себя в ней сама».
Она скинула с себя промокшее насквозь дорогое шелковое платье — один из его многочисленных «подарков», знаков его власти — и швырнула его в темный угол комнаты, словно оно было заражено чумой. Натянула свои старые поношенные джинсы и грубый шерстяной свитер. Ткань показалась ей невероятно колючей и неудобной, впилась в кожу, которую так долго ласкали только шелк и бархат…
А на следующее утро, преодолевая свинцовую тяжесть во всем теле, Алиса снова отправилась на поиски работы. Теперь ее резюме выглядело еще более жалким и подозрительным: несколько месяцев загадочного перерыва в поисках, которые она не могла внятно объяснить. «Чем вы занимались все это время, Алиса?» — спрашивали ее менеджеры по персоналу, и их взгляды становились все более скептичными. «Личный ассистент... в частном доме...» — бормотала она, и в ее голову тут же как кинжал вонзался образ Лары, прикованной к кровати. Ее охватывала паника, она начинала задыхаться, терять мысли, ее ладони покрывались липким потом.