И отказ следовал за отказом. Скромные сбережения Алисы, отложенные когда-то на черный день, таяли на глазах. Она экономила на всем, покупая самую дешевую, безвкусную еду в самых дрянных магазинчиках, и все равно деньги подходили к концу с пугающей скоростью.
Но хуже финансовой нужды, хуже голода и усталости, были всепоглощающий страх и разъедающее душу одиночество. Каждый резкий скрип тормозов на улице заставлял ее вздрагивать и прижиматься к стене, замирая в ужасе. В каждой тени в подъезде, в каждом силуэте за запотевшим стеклом автомобиля ей чудился он — высокий, неумолимый, с глазами, полными разочарования и невысказанной угрозы. Алиса перестала спать по ночам, только лежала, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу половиц. Ей начинало казаться, что за ней следят. Что черный, слишком уж идеально отполированный автомобиль, целую ночь простоявший у подъезда, — это его люди. Что женщина в темных очках и дорогом плаще, мелькнувшая на противоположной стороне улицы, — это Ольга, приехавшая посмотреть на падение «хрупкой игрушки».
Алиса пыталась читать, чтобы отвлечься, перебирала потрепанные томики отца. Но слова, некогда бывшие ее спасением, ее единственными друзьями, теперь казались плоскими, фальшивыми, банальными, неспособными передать и тени того ужаса и той страсти, что она пережила. Алиса пыталась смотреть в окно, но видела лишь серый, безразличный, враждебный город, в котором для нее не было ни места, ни надежды.
Физическое истощение накладывалось на моральное, усугубляя его. Она стремительно теряла вес, щеки впали, под глазами залегли темные, почти фиолетовые круги. Руки начали дрожать так, что она с трудом могла удержать кружку с чаем. Она все чаще ловила себя на том, что подолгу, часами, сидит на полу, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку, не в силах заставить себя встать, умыться, что-то сделать. Не в силах заставить себя жить, просто жить.
Однажды вечером, в очередной раз осознав, что она осталась без работы, почти без денег и без малейшей искорки надежды, Алиса встала у грязного окна своей квартирки и уставилась на бесконечный, тоскливый дождь за стеклом. Она вспомнила тот вечер, когда он позвонил ей в первый раз. Тот низкий, спокойный, вселяющий одновременно страх и доверие голос, пообещавший ей спасение от нищеты и одиночества. И она подумала, что, возможно, ее самой большой, самой роковой ошибкой был не уход от него, а тот день, когда она, испуганная и отчаявшаяся, согласилась переступить порог его дома. Потому что теперь она понимала — часть ее, самая живая, самая страстная и самая глупая часть, навсегда осталась там, в том мире ослепительной роскоши и непроглядного ужаса. И та, прежняя Алиса, невинная, верящая в добро и в силу слов, была мертва. Осталась лишь бледная, испуганная, опустошенная тень, заточенная в четырех стенах, которые когда-то с такой любовью называла домом.
На дне
Время потеряло структуру, расползлось однородной липкой серой массой. Дни и ночи сливались для Алисы в бесконечную вереницу одинаковых тоскливых часов, лишенных смысла, цели и малейшего проблеска надежды. Она существовала в странном пограничном состоянии между сном и явью, кошмар наяву стал единственной доступной реальностью, а короткие вспышки забытья приносили лишь новые видения. Она почти не покидала свою клетку-квартиру, питаясь дешевыми консервами с невнятным содержимым, черствым хлебом и самым дешевым чаем, который горчил на языке. Деньги, эти жалкие бумажки, символизирующие ее былую свободу, подошли к концу. Так быстро! И теперь надвигалась новая угроза — предстояло платить по счетам за коммунальные услуги, и она с леденящим душу ужасом осознавала, что вскоре ее отключат от света, газа, а потом, глядишь, и выселят за долги, оставив на улице, под открытым небом, которое когда-то казалось ей символом свободы.
Однажды, вынужденная совершить унизительный поход в магазин за очередной порцией безысходности, она увидела Ее. Стояла ранняя, туманная осенняя пора. Алиса, кутаясь в свой старый поношенный плащ, переходила улицу, как вдруг ее взгляд, привыкший к безликой серости и безнадеге, выхватил из серости фигуру напротив. Женщина в безупречно сидящем элегантном плаще песочного цвета. Шляпа с широкими, модно загнутыми полями скрывала часть лица, но Алиса с первого взгляда, с животной, инстинктивной чуткостью узнала ту самую осанку, тот аристократический, небрежно-совершенный изгиб спины, ту ауру неприступного превосходства. Ольга. Она не смотрела в сторону Алисы, будто просто ожидала кого-то или рассматривала витрину магазина, но ее присутствие здесь, в спальном районе на окраине, было таким… нелепым.