Цепкая ледяная рука сжала сердце Алисы, выжав из него последние капли тепла.
«Она знает. Она всегда знала, где я. Они следят за мной. Все это время... Он... он позволяет ей это делать. Это его месть? Медленная, изощренная пытка? Или последнее, безмолвное предупреждение — что я никогда не буду по-настоящему свободна? Что моя жизнь — всего лишь ниточка, которую он может перерезать в любой миг?»
Алиса шарахнулась в ближайший подъезд, прижалась спиной к шершавой холодной стене. Ее дыхание стало частым и поверхностным, в ушах зазвенело. Пакет с продуктами выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим шлепком упал на грязный пол. Она просидела на замызганных ступенях лестничной клетки больше часа, затаившись, как затравленный зверь, боясь высунуть нос на улицу, пока зрение не замылилось от напряжения и она не убедилась, что той женщины, этого вестника из прошлой жизни, больше нет.
С этого дня паранойя, до того тлевшая где-то на задворках сознания, расцвела пышным ядовитым цветом, оплела ее разум своими липкими побегами. Каждый незнакомый мужчина в слишком чистом пальто, каждая женщина, надолго задерживавшая на ней взгляд, казались шпионами таинственного клана, безликими слугами Виктора. Каждый скрип половиц в старой квартире, каждый шорох за дверью — неопровержимым доказательством того, что за ней вот-вот придут. Она перестала отвечать на звонки с незнакомых номеров, зашторила окна плотной, не пропускающей свет тканью, превратив свою некогда уютную квартирку в настоящую нору, в берлогу затравленного зверька. Ей повсюду чудилось незримое присутствие, казалось, что даже стены имеют уши, а само пространство вокруг пронизано всевидящим оком Виктора, следящим за каждым ее осторожным движением.
Последние деньги, отложенные на самый черный день, иссякли. В почтовом ящике ее ждало уведомление — все возможные сроки для внесения коммунальных платежей вышли. Цифры, холодные и бездушные, смотрели на нее с бумаги, как приговор. Скоро все пойдет по новой. Скоро начнутся штрафы, пени, а затем и процедура взыскания. Ее маленькое, хрупкое убежище, купленное когда-то трудом ее отца и полученной в обмен на ее душу от Виктора, уплывало из ее рук. Спасения не было. Работы не было. Не было никого, кто мог бы ей помочь. Она осталась абсолютно, окончательно одна в этом огромном равнодушном мире.
Однажды ночью ее разбудил оглушительный грохот в подъезде: нечленораздельные пьяные крики и звон разбитого стекла. Алиса вскочила с постели, сердце бешено колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Паническая, продиктованная животным ужасом мысль пронзила мозг: «Это они! Это Ольга привела с собой людей, чтобы силой забрать меня, вернуть в тот кошмар, в ту каменную гробницу с призраком Лары!» Она забилась в самый дальний угол комнаты, между шкафом и стеной, обхватив голову руками, и просидела так до самого утра, не в силах пошевелиться, парализованная всепоглощающим, первобытным страхом. Холодный пот струился по ее спине, зубы выбивали дробь. Она не была готова. Не была готова снова увидеть его. Снова стать его пленницей.
На следующее утро, обессиленная и разбитая, она подошла к потрескавшемуся зеркалу в прихожей. Из замутненной поверхности на нее смотрело незнакомое существо — изможденное, бледное, с впалыми щеками и огромными, полными немого ужаса глазами, обведенными глубокими, почти черными кругами. И вдруг, с абсолютной, пронзительной ясностью, она вспомнила историю, которую когда-то, в другой жизни, читала в юности, сидя на потертом диване. «Бедная Лиза». Та самая крестьянская девушка, что бросилась в пруд из-за несчастной любви к коварному дворянину. Тогда ей, наивной книжной девочке, поступок Лизы казался глупым, театральным, порождением слабости и неразумного сердца. Теперь Алиса воспринимала все совершенно иначе, понимала поступок Лизы каждой клеткой своего измученного тела. Это была не глупость. Это был последний, отчаянный, единственно возможный акт свободы для того, у кого отняли все. Возможность взять под контроль хоть что-то в своей собственной судьбе. Даже если этим контролем была лишь собственная смерть.
Мысль, прежде казавшаяся чудовищной и немыслимой, теперь возникла в ее сознании не как истеричный порыв, а как холодный, тяжелый, неумолимо спокойный шар.