«А почему бы и нет? Что меня ждет впереди? Бездомность? Голодная смерть в подворотне? Унизительное попрошайничество? Или, что страшнее, возвращение к Нему? К этому полубогу-получудовищу, который смотрит на людей как на расходный материал для своих экспериментов, как на сосуды, которые можно наполнять и опорожнять по своей прихоти? Нет. Тысячу раз нет. Лучше уж ничего. Лучше тишина. Лучше конец, который я выберу сама».
Решение принесло с собой странное, неестественное умиротворение. Она медленно, с какой-то ритуальной четкостью, оделась — в свои старые, поношенные, но заработанные собственным трудом вещи. Вышла из квартиры, не взяв с собой ничего, даже сумки. Замок щелкнул за ее спиной в последний раз.
Алиса шла по улицам, не видя и не слыша ничего вокруг. Городской шум — гул машин, обрывки разговоров, лай собак — доносился до нее как сквозь толстое стекло. Она не думала ни о чем. Не вспоминала отца, не вспоминала Виктора, не вспоминала Лару. Внутри была лишь огромная зияющая пустота, вакуум, поглотивший все чувства, все страхи, всю боль. Ноги сами понесли ее по знакомому маршруту, к набережной.
Стоял сырой, промозглый, ветреный день. Небо висело низко, свинцово-серое, безнадежное. Вода в реке была темной, мутной, густой, с грязными белыми гребешками волн, разбивавшихся о бетонные опоры моста. Алиса подошла к самому краю высокого парапета и посмотрела вниз, в безразличную глубину. Ветер трепал ее немытые волосы, злобно забирался под тонкую куртку, выхолаживая тело. Но она не чувствовала ни холода, ни страха. Внутри была лишь та самая пустота, огромная, безразличная и спокойная.
«Все так просто, в сущности, — бесстрастно констатировала она. — Всего один шаг. Одно небольшое движение. И больше не будет этого давящего страха. Не будет этой изматывающей, гложущей боли в груди. Не будет этого унизительного, вечного чувства, что ты — вещь, игрушка, которую можно выбросить на помойку, когда она надоест или сломается. Один шаг — и я снова стану свободной. Единственным доступным мне способом. По-настоящему».
Она закрыла глаза, готовясь сделать этот последний, маленький шаг в ничто, в небытие, ощущая под тонкими подошвами ботинок холодный, мокрый, шершавый камень парапета. Ее пальцы, белые от напряжения, вцепились в облупленную железную ограду. Вся ее жизнь, все отчаяние, вся любовь и весь ужас, вся роскошь и вся нищета сжались в один крошечный, твердый, раскаленный комок где-то в груди, готовый вот-вот рассыпаться в прах и унестись на ветру.
Пробуждение
Она стояла на краю.
Каменный парапет, холодный и шершавый, упирался в ее бедра. Ветер, злой и пронизывающий, срывал с ее губ последние остатки тепла, завывая в ушах похоронный марш по той Алисе, что когда-то верила в любовь, в добро, в справедливость. Вся ее жизнь, все отчаяние, вся боль и предательство сжались в один маленький, горький, непроглоченный комок где-то в горле. Еще одно мгновение — крошечное усилие, толчок носками ботинок — и все это безобразие под названием «жизнь» наконец прекратится. Наступит тишина. Небытие.
И вдруг, сквозь рев ветра и навязчивый, оглушающий шум крови в собственных висках, ее пронзила мысль. Не мысль даже… Это было физическое ощущение — странное, едва заметное, но настойчивое и упрямое. Легкий, едва уловимый толчок, слабый всплеск где-то глубоко внутри, в самой теплой, самой защищенной части ее существа, под самым сердцем. Словно крошечная, слепая рыбка внезапно ударилась о невидимое стекло аквариума изнутри. Тихий, настойчивый, живой стук другой, зарождающейся жизни.
«Что это?» — промелькнуло в оцепеневшем, готовом к финалу сознании. — «Голод? Спазм? Нервы? Галлюцинация от истощения? Или...»
Но толчок повторился. Слабый, но безошибочно уверенный, настоящий. Не похожий ни на что, что она чувствовала раньше. И тогда, сквозь плотную, удушливую пелену отчаяния, до нее медленно, неумолимо стало доходить. Недели... Месяцы... Ее собственное тело, которое она так презирала и ненавидела за его слабость, за его унизительные потребности, за то, что оно когда-то откликнулось на прикосновения Виктора, все это время молчало, копило в себе тайну. И заговорило только сейчас, на самом краю, на пороге небытия.
«Нет... Не может быть... Это невозможно...»
Алиса резко, почти машинально отшатнулась от края, как от раскаленного докрасна железа. Ее руки, холодные и дрожащие, повиновались древнему досознательному порыву и сомкнулись на животе, все еще плоском и холодном под мокрой тканью куртки. Но внутри... внутри уже что-то было. Что-то живое, растущее, пульсирующее. Что-то, что уже не принадлежало ни ему, ни ей одной. Что-то третье.