«Ребенок. Его ребенок. Наш...»
Словно плотина, сдерживавшая океан ледяного отчаяния, прорвалась. Лед в душе треснул с оглушительным грохотом, и наружу хлынула лавина противоречивых, всесокрушающих чувств — дикий, всепоглощающий, панический ужас и... щемящая, невыносимая, всепобеждающая нежность. Ужас перед будущим. Перед судьбой матери-одиночки. Перед нищетой. Перед тем, как растить дитя человека-чудовища, несущего в себе его гены, его кровь, его темную природу. И одновременно — пронзительная, острая нежность к этому крошечному, беззащитному, ничего не ведающему существу, которое уже боролось за жизнь, посылая ей свой тихий сигнал, напоминая ей о ее собственной, почти утраченной жизни.
«Я не могу. Я не могу этого сделать. Не могу убить его. Не могу убить себя, потому что теперь я не одна. Во мне живет тот, кто зависит только от меня. Тот, кого я должна защитить».
Слезы, настоящие, горячие, соленые, хлынули из глаз нескончаемым потоком, смешиваясь с ледяными, солеными брызгами с реки. Алиса плакала, плакала от страха, от безысходности, от ужаса перед грядущим, но и от странного, нового, незнакомого ей доселе чувства — ответственности. Долга. Любви. Кто-то маленький и беззащитный уже целиком и полностью зависел от ее воли к жизни. Всего один шаг назад, к парапету, — и этот тихий, чудесный стук, это первое «здравствуй» прекратится навсегда, и виновата в этом будет только она.
И Алиса выбрала, куда сделать этот шаг. Не вперед, в пустоту, а назад, к жизни. Она отступила от парапета, от этой манящей бездны. Ноги, потерявшие всякую силу, подкосились, и она тяжело опустилась на мокрую холодную скамейку, вся дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, прижимая ладони к низу живота, отчаянно пытаясь снова почувствовать, уловить тот крошечный, чудесный сигнал, то неоспоримое доказательство жизни — ее и не ее одновременно.
«Что же мне теперь делать?» — в панике, по-детски беспомощно, думала она, смотря сквозь слезы на мутные темные волны. — «Одна. Совершенно одна. Без денег. Без работы. Без поддержки. С ребенком на руках... С ребенком Виктора Орлова внутри...»
Мысль о нем, о том, чтобы сообщить ему, попросить о помощи, вызвала в ней новый, свежий приступ животного страха: «Нет. Никогда. Ни за что. Он увидит в этом лишь новый уникальный эксперимент. «Реципиент» вынашивает «потомка», возможного носителя «гена Хранителей». Он заберет ребенка, как забрал когда-то все остальное — мое время, мое тело, мою волю. Сделает его своей собственностью. Или... или подвергнет его тем же чудовищным опытам, что и бедную Лару, пытаясь «активировать» его наследственность».
Эта мысль была настолько невыносима, что перекрыла все остальные страхи. Алиса должна была защитить это маленькое существо. Спрятать его. Уберечь. Любой ценой. Даже ценой собственного выживания в этом жестоком мире.
Именно этот страх, страх за ребенка, оказался сильнее страха перед бедностью, голодом и одиночеством. Он дал ей не просто причину жить. Он дал ей цель. Миссию. Он влил в ее ослабевшее тело сталь. Он заставил ее встать со скамейки, вытереть слезы и сделать первый шаг.
На следующий день, собрав всю свою волю в кулак, она пошла в женскую консультацию. Долгая очередь, усталые лица женщин, запах дезинфекции — все это казалось теперь частью нового, шокирующе реального мира, в котором ей предстояло жить. Подтверждение врача прозвучало для нее одновременно как приговор и как благословение:
— Беременность подтверждаю. Примерно восьмая-девятая неделя. — Женщина в белом халате посмотрела на нее поверх очков. — Плод развивается. Все в норме. Но вам, милочка, нужно срочно начинать лучше питаться. Выглядите вы ужасно.
— Все в норме! — Алиса улыбнулась ей в ответ.
Эти простые, обыденные слова стали для нее самой важной мантрой, опорой, вокруг которой она стала выстраивать свою новую жизнь. Она вышла из больницы другим человеком. Не затравленной жертвой, а матерью-воительницей, у которой есть единственная, но самая важная в мире крепость для штурма — будущее ее ребенка.
Она нашла в себе силы, о существовании которых даже не подозревала. Отозвалась на первое же попавшееся объявление о работе уборщицы в небольшом захудалом офисе неподалеку. Это был тяжелый, унизительный, низкооплачиваемый труд — мытье полов, туалетов, вынос мусора. Но он приносил деньги. Небольшие, наличные, пахнущие моющими средствами, но настоящие. Свои. Она снова, как когда-то после смерти отца, научилась планировать каждый рубль, откладывая крошечные суммы на ребенка, на врачей, на первые распашонки, на будущее, которое уже не казалось ей абсолютно безнадежным.