Она вернулась в свою старую квартиру и впервые за долгие недели отчаяния устроила в ней генеральную уборку. Смахнула паутину с мебели, вымыла до блеска окна, впустив внутрь тусклый, но живой осенний свет. Выбросила весь хлам отчаяния — пустые банки и пакеты, старые газеты. Оставила лишь самое необходимое. Пространство постепенно преображалось. Вскоре это было уже не логово затравленного зверя, не нора отчаяния, а скромное, бедное, но чистое и безопасное убежище. Колыбель.
По вечерам, лежа в постели и прислушиваясь к звукам засыпающего города, она клала руку на свой еще плоский, но уже изменившийся изнутри живот и тихо, шепотом, разговаривала с тем, кто был внутри. Рассказывала ему о книгах, которые читала когда-то, о стихах, которые любил ее отец, о том, каким удивительным, несмотря ни на что, может быть мир, когда он родится. Она никогда, ни единым словом не упоминала об отце. Это была ее тайна. Ее боль, ее проклятие и... ее сила.
Прошлое, такое яркое и такое страшное, медленно, день за днем, отступало, становясь похожим на чужой, написанный кем-то другим, страшный, но уже не властный над ней сон. Призраки Виктора и Ольги не исчезали, не растворялись, но отодвигались на самый задний план сознания, вытесняемые более насущными, земными, живыми заботами — утренним токсикозом, поиском дешевых, но качественных продуктов на рынке, вязанием крошечных смешных пинеток из остатков старой пряжи.
Она больше не была Алисой, игрушкой миллиардера, забавой темного полубога. Она стала… просто Алисой. Беременной женщиной, которая чудом выжила. Которая, стоя на краю, выбрала жизнь. И в этом выборе, в этом акте глубочайшей, жертвенной любви к еще не рожденному существу, она обрела новую, тихую, но непоколебимую силу. Силу материнства.
Тихое счастье
Поздняя осень раскрасила мир в цвета выгоревшей меди и потускневшего золота. Ветер, пахнущий первым снегом и дымом из далеких труб, гонял по низкому небу рваные облака. Последние листья, сухие и хрустящие, кружились в прощальном танце, застилая серый асфальт причудливым ковром. Алиса, привычной движением поправив шарф, плотнее закутала сына в поношенный, но теплый шерстяной плед, бережно подоткнув его края вокруг маленького тельца. Полуторагодовалый Саша, устроившись в своей скромной, купленной с рук коляске, радостно лопотал, пытаясь поймать пухлыми ручками упрямый солнечный зайчик, пробивавшийся сквозь облака и играющий на ворсе одеяла.
Их жизнь здесь, в этой крошечной двухкомнатной квартирке на самой окраине города, в панельной девятиэтажке, чей подъезд вечно пах вареной капустой и старыми коврами, была бесконечно далека от стерильной, давящей роскоши особняка Орлова. Но именно в этой простоте, выстраданной и завоеванной ценой невероятных усилий, Алиса обрела особую, хрупкую и оттого еще более драгоценную гармонию. Она научилась находить глубокую, тихую радость в самых обыденных, казалось бы, вещах. В терпком аромате свежесваренной овсянки по утрам, в которую она научилась добавлять щепотку корицы, чтобы было вкуснее. В безудержном, звонком, заливистом смехе Саши, когда она, склонившись над ним, строила смешные рожицы или щекотала его мягкий животик. В спокойных, умиротворенных вечерах, когда она, уложив сына, садилась в кресло у окна с клубком пряжи и спицами, медленно создавая для него новый теплый свитерок, и за окном, вместо гнетущей тишины поместья, слышался убаюкивающий гул города — отдаленный гул машин, чьи-то приглушенные голоса, лай собаки.
Рождение ребенка перевернуло ее вселенную, смело все прежние страхи и тревоги, поставив во главу угла одно-единственное, но всепоглощающее стремление — заботиться о маленьком, беспомощном существе, всецело от нее зависящем. Первые месяцы были временем суровых испытаний — бессонные ночи, когда Саша плакал от колик, и она часами носила его на руках по тесной комнатке, напевая старые колыбельные, которые когда-то пела ей мать; постоянная выматывающая усталость, граничащая с изнеможением; страх сделать что-то не так, навредить. Но с каждым новым днем, с каждой преодоленной трудностью Алиса чувствовала, как крепнет не только ее сын, наливаясь здоровьем и силой, но и она сама. В ней просыпалась та самая дремавшая где-то в глубине души стальная воля, о которой она и не подозревала. Материнство дало ей несокрушимую внутреннюю опору, которой ей так катастрофически не хватало все предыдущие годы ее жизни.