И в этот самый момент ее собственное сердце, столько месяцев, дней и ночей выстраивавшее вокруг себя и сына неприступную крепость из страха, ненависти и воли к выживанию, дало первую, едва заметную трещину. Перед ней стоял не всемогущий, неумолимый Повелитель Тьмы из ее кошмаров. Перед ней стоял просто человек. Сломленный, уставший до самого дна своей бессмертной души и невероятно, до слез, одинокий. И этот человек смотрел на ее сына, на их сына, с таким выражением безграничной, мучительной любви и осознанной боли, что она, сама того не желая, даже яростно сопротивляясь этому, почувствовала к нему острую, колющую жалость.
Испытание прошлым
Дождь, начавшийся как колючая крупа, постепенно усиливался, превращаясь в сплошную, промозглую, бесконечную морось, застилающую взгляд серой пеленой. Алиса, не сводя с Виктора полного недоверия взгляда, инстинктивно отошла под раскидистый, почти голый клен, пытаясь хоть как-то укрыть Сашу от пронизывающей сырости. Мальчик, устав от тягостной, непонятной ему тишины и напряженной позы матери, начал тихо хныкать.
— Тебе нужно идти, — произнесла Алиса, и голос прозвучал тверже и увереннее, чем она ожидала. В нем не было прежнего страха, лишь усталая решимость.
Виктор не стал спорить, не попытался настоять на своем, как делал бы раньше. Он лишь молча кивнул, и его плечи, и без того ссутуленные, опустились еще ниже, будто на них легла невидимая тяжесть.
— Я понимаю. Но... — он сделал паузу, подбирая слова, и в его глазах вспыхнула мольба, — позволь мне хотя бы знать... что с вами все в порядке. Я не прошу ничего большего. Ни встреч, ни разговоров. Просто... знать.
«Он сломлен,» — со странным, щемящим чувством осознала Алиса. — «По-настоящему. В нем не осталось и тени того властного, холодного мужчины, который когда-то диктовал условия, чье одно лишь слово заставляло трепетать. Передо мной стоит лишь тень того чудовища».
Она молчала, глядя, как тяжелые капли дождя стекают по его бледным, исхудавшим щекам, смешиваясь с... были ли это слезы? Нет, не может быть. Виктор Орлов не плакал. Никогда.
— Я был чудовищем, Алиса, — его голос прозвучал так тихо, что слова едва не заглушил монотонный шум дождя. — Моя сила, мое бессмертие, моя власть... все это было не даром, а проклятием. Тюрьмой, стены которой я выстраивал веками. Я смотрел на людей... на таких, как ты... как на инструменты. Расходный материал. Ресурс, который можно использовать и выбросить. И я... я использовал. Я сломал Лару, пытаясь создать себе подобную, насильно впрыснув в нее частицу своей сущности. Я чуть не сломал тебя, пытаясь приручить, подчинить, сделать своей вещью.
Он сделал паузу, глотая влажный, холодный воздух, словно ему не хватало кислорода, словно он задыхался от тяжести собственного признания.
— Твой уход... твое бегство тогда, из особняка... оно стало для меня единственным проблеском света в том кромешном аду, который я сам для себя создал. Ты была права, сбежав. Это был единственный способ... единственный возможный шанс заставить меня очнуться. Увидеть себя со стороны. Увидеть того монстра, в которого я превратился.
Алиса слушала, завороженная, не в силах прервать этот поток откровений. Эти слова, это признание были тем, чего она отчаянно ждала тогда, в ту страшную ночь в западном крыле, стоя перед комнатой Лары. Но сейчас они звучали с опозданием в полтора года, и отзывались в ее душе не торжеством, а странной, горькой печалью.
— Я нашел способ разорвать связь с кланом, — продолжил Виктор, не сводя с нее своего мучительного, полного раскаяния взгляда. — Вернее, не разорвать... это невозможно. Но ослабить ее до состояния, когда она почти неощутима. Это... это древний, забытый ритуал отказа. Добровольная кастрация собственной сущности. — Он горько усмехнулся. — Я должен был пройти через «Очищение Пламенем» — провести три дня и три ночи в священном для нашего рода огне, который выжигает из нас «избыток» силы, ту самую, что делает нас больше, чем людьми. Это долгий и невероятно болезненный процесс. Агония каждой клетки. Я чувствовал, как мое бессмертие, та самая сила, что позволяла мне жить веками, иссякает, уступая место... хрупкой, бренной человеческой сущности. Я отказался от большей части своей мощи. От своего... вечного бытия. Теперь я старею, Алиса. Я чувствую холод, усталость, болезнь. Я почти стал смертным. Все, что у меня осталось... это время, которое я украл у вечности, прожив несколько столетий. И я готов отдать каждую его секунду вам. Тебе и ему.
Он снова посмотрел на Сашу, притихшего на руках у Алисы, и в его глазах, в бездонных стальных глубинах, вспыхнула та самая, подлинная, неумелая нежность, которую невозможно подделать.