— Я не прошу прощения. Я не заслуживаю его, и знаю это. Но я умоляю... умоляю тебя, дай мне шанс. Не как любовнику, не как повелителю или хозяину. Как... как отцу. Как человеку, который готов на коленях, день за днем, год за годом, заслуживать твое доверие заново. Заслуживать право находиться рядом с вами.
Алиса смотрела на него, и в ее душе бушевала настоящая, непримиримая война. Ее разум, холодный и рациональный, кричал об опасности, яростно напоминая о восковом лице Лары в полумраке той комнаты, о леденящих душу строчках в дневнике, о тех днях и ночах страха, унижений и потери себя. Но ее сердце... ее предательское, мягкое сердце видело перед собой не монстра из тех кошмаров, а израненного, одинокого, постаревшего человека, который совершил чудовищные ошибки и теперь расплачивался за них самой дорогой ценой — добровольным отказом от своей природы.
«Он действительно изменился. Это видно. Это чувствуется в каждом его слове, в каждой морщине на его лице, в самой позе его тела. Он больше не тот ледяной бог, что смотрел на меня свысока. Он... просто мужчина. Тот самый, чьи прикосновения заставляли меня гореть, чьи умные, циничные речи будоражили мой разум, в ком я, о, глупая, наивная девочка, увидела родственную душу. И сейчас, под этим дождем, он выглядит таким же потерянным и одиноким, как и я тогда, когда впервые переступила порог его дома. Только его одиночество длилось веками».
— Я не могу... я не могу просто забыть все, что было, все, что ты сделал, — прошептала Алиса, и ее голос дрогнул, выдав внутреннюю борьбу.
— Я не прошу тебя забыть, — быстро, почти отчаянно ответил Виктор. — Я не имею на это права. Я прошу... дай мне возможность создать новые воспоминания. Хорошие. Искренние. Те, за которые мне не будет стыдно. Те, которые смогут когда-нибудь... не заменить, но отодвинуть в прошлое ту боль, что я тебе причинил.
В этот самый момент Саша, окончательно уставший от неподвижности и непонятного ему напряжения между взрослыми, вывернулся на руках у матери, протянул свои маленькие ручки в мокрых варежках прямо к Виктору и произнес свое первое четкое, осознанное слово за весь этот тяжелый день:
— Па-па?
Это слово, такое простое и такое огромное, повисло в насыщенном влагой воздухе, наполненном шелестом дождя и старой, незаживающей болью. Виктор замер, его лицо исказилось от сдерживаемой бури эмоций — шока, надежды, невыносимой нежности и всепоглощающей вины. Алиса почувствовала, как что-то сжимается и тает у нее глубоко внутри, в том самом месте, которое она так тщательно защищала все эти месяцы.
— Ему нужен отец, Алиса, — тихо, с неподдельной, голой болью в голосе, сказал Виктор. — Настоящий отец. И я... я хочу быть им. Не тем, кем был мой собственный отец — холодным, отстраненным существом, видевшим во мне лишь продолжателя рода. Не тем, кем был я все эти годы — эгоистичным, слепым чудовищем. Я хочу научиться. Научиться любить. Заботиться. Защищать. Просто... быть рядом.
Она закрыла глаза, чувствуя, как горячие слезы наконец прорываются наружу, вопреки всем ее усилиям. Они текли по ее лицу, смешиваясь с холодными струйками дождя, смывая года накопленной боли, гнева и разочарования.
— Я не вернусь в тот особняк, — сказала она, открывая глаза и глядя на него прямо, вкладывая в свои слова всю твердость, на которую была способна. — Никогда. Я не стану снова той девушкой в золотой клетке.
— Я продал его, — тут же, без колебаний, ответил Виктор. — Месяц назад. Со всем содержимым. Я живу теперь в обычной трехкомнатной квартире в центре города. Как самый обычный человек. Я научился платить по счетам, ходить в супермаркет, готовить себе ужин. Все, что осталось от той жизни... это я. Только я. И мое раскаяние.
Это известие поразило ее больше всего остального. Он действительно отказался от всего. От символов своей власти, от своего наследия, от самой сути того, кем он был. Ради призрачного шанса.
— Я... мне нужно время, — наконец выдохнула она, чувствуя, как ее сопротивление, эта крепость, что она так долго строила, медленно, по кирпичику, начинает рушиться. — Я не могу принять решение сейчас. Не здесь. Не под этим дождем.
Он кивнул, и в его глазах, таких уставших и таких печальных, вспыхнула слабая, но живая искорка надежды.
— Я понимаю. Я подожду. Столько, сколько потребуется. День, месяц, год... десять лет. Я научусь ждать.
Алиса посмотрела на Сашу, который, уловив изменение в настроении матери, снова улыбался своей беззубой, очаровательной улыбкой, теперь уже обращая ее к Виктору. И она поняла, что ее выбор, в сущности, уже сделан. Не ее разумом, не ее страхом, а тем маленьким, беззащитным существом в ее объятиях, которое интуитивно, чистым сердцем, потянулось к своему отцу, почувствовав в нем родную душу.