— Приходи... приходи завтра, — тихо, почти не веря собственным словам, сказала Алиса. — В четыре. На... на чай.
Алиса не была до конца уверена, что поступает правильно. В ее душе все еще жил страх, и раны прошлого не могли зажить так быстро. Но она была абсолютно уверена в одном — ради сына, ради того, чтобы у него была полная, настоящая семья, она готова была рискнуть. И ради того, чтобы дать последний шанс человеку, который, казалось, совершил невозможное — изменился.
Виктор смотрел на нее с таким безмерным, немым облегчением и такой глубокой, бездонной благодарностью, что ей снова, острее прежнего, стало его жаль.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом одном слове заключалась целая вселенная чувств — боль, надежда, раскаяние и обещание. — За все.
И прежде, чем она успела что-то ответить, он медленно развернулся и ушел, его фигура быстро растворилась в серой, безликой пелене дождя, оставив ее одну с притихшим сыном на руках и с новыми, пугающими, тревожными, но уже не лишенными слабого проблеска надежды мыслями.
Обретение
День, наступивший после судьбоносной встречи в парке, тянулся мучительно, неестественно медленно. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Алиса пыталась заниматься привычными делами — готовила для Саши еду, играла с ним в незатейливые игры, корпела над вычиткой текстов для издательства, — но ее мысли, словно заведенные, постоянно возвращались к Виктору. К его новому, до неузнаваемости изменившемуся лицу, испещренному морщинами усталости. К его голосу, в котором не осталось и тени былой, леденящей душу надменности и уверенности. К тому, как он смотрел на Сашу — с таким благоговейным трепетом и такой щемящей, отцовской нежностью, что ее собственное сердце сжималось от противоречивых чувств.
«Что, если это всего лишь очередная, более изощренная и тонкая игра?» — терзалась она, перебирая в памяти каждую деталь вчерашней встречи. — «Если он просто сменил тактику, поняв, что грубая сила не сработала? Но нет... он выглядел... иным. Настоящим. И особняк... он сказал, что продал его. Зачем ему врать о таком? Какой в этом смысл?»
Где-то в самой глубине души, под слоями страха, боли и недоверия, она уже понимала: ее окончательное решение принято. Принято не холодным, взвешивающим все «за» и «против» разумом, а тем теплым, щемящим, необъяснимым чувством, которое она испытала, глядя, как ее сын, ее Саша, тянется к этому незнакомому мужчине. Как он, еще вчера не ведавший о его существовании, чистой, детской интуицией признал в нем родную душу, свою кровь.
Ровно в четыре, как и было условлено, в дверь ее квартиры раздался сдержанный, почти несмелый стук. Алиса, сделав глубокий вдох, открыла. На пороге стоял Виктор. В его руках был скромный, но изящный букет осенних астр, оттенка спелой сливы, и небольшая, стильная коробка с дорогим ароматным чаем — не демонстративно роскошное подношение, а простой, человеческий знак внимания.
— Проходи, — сказала она, отступая в сторону и пропуская его в квартиру.
«Боже, она впускает меня. В свой дом. В свой мир. После всего, что я совершил... Это чудо. Я не смею его разрушить. Ни единым неверным словом, ни единым неверным взглядом».
Он вошел осторожно, почти на цыпочках, несмело оглядываясь. Его взгляд, привыкший к грандиозным масштабам и холодной роскоши, с любопытством и какой-то грустной нежностью скользнул по самодельным книжным полкам, по многочисленным фотографиям Саши на стене, запечатлевшим каждый важный момент его маленькой жизни, по горшку с цветущей на подоконнике фиалкой, по вязаному спицами ажурному покрывалу на диване.
— У тебя... очень уютно, Алиса, — тихо, искренне произнес он. — По-настоящему.
«Этот запах... домашней выпечки, детского шампуня, воска для мебели... Это запах жизни. Настоящей, простой, человеческой жизни. Я забыл, как она пахнет. Я окружил себя запахами старины, денег и власти. А здесь... здесь пахнет счастьем. Тем самым, что я когда-то едва не уничтожил».
Саша, увлеченно игравший на полу с кубиками, поднял голову. Увидев Виктора, он радостно, без тени смущения, улыбнулся своей беззубой улыбкой и потянулся к нему маленькими ручками. Виктор замер на пороге, не решаясь сделать шаг вперед, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент.