— Можно? — он посмотрел на Алису с такой немой, безоружной мольбой в глазах, что у нее сжалось сердце.
Она кивнула, чувствуя, как последние остатки ее сопротивления тают, как лед под весенним солнцем:
— Можно.
«Она разрешила. Она доверяет мне своего сына. Этого доверия хватит мне на всю оставшуюся, теперь уже короткую, жизнь».
Он медленно, почти с благоговением, опустился на колени рядом с сыном. Саша, сияя, протянул ему свою самую любимую, отполированную до блеска игрушку — деревянную ложку, подаренную бабушкой Валей. Виктор взял ее дрожащей рукой, и в его глазах, этих выцветших стальных глубинах, блеснули непрошеные горячие слезы.
— Спасибо, сынок, — прошептал он так тихо, что слова были слышны лишь им двоим.
Алиса наблюдала за этой сценой, прислонившись к дверному косяку, и чувствовала, как что-то необратимо переворачивается в ее душе. Она видела, как этот некогда могущественный, почти богоподобный мужчина, повелитель древнего тайного клана, обладатель силы, неподвластной времени, сидит сейчас на полу ее скромной квартиры и с трепетом, словно это величайшая святыня, принимает из рук сына простую деревянную ложку. В этом простом, незамысловатом жесте было больше подлинности, тепла и человечности, чем во всех его прежних, ослепительно дорогих подарках, вместе взятых.
Она молча подошла к столу, налила в две кружки свежезаваренного чая — того самого, что он принес, — и жестом пригласила его сесть. Неловкое, напряженное молчание повисло в комнатке, нарушаемое лишь счастливым лепетом Саши.
— Я не буду обещать, что все будет легко и идеально, — начала Алиса, глядя на свои сцепленные на столе пальцы, избегая его взгляда. — Я все еще боюсь. Все еще помню ту боль. Ту ночь... Лару... твой дневник... Это никуда не делось.
— Я понимаю, — тихо, без возражений, ответил Виктор. — И я не прошу тебя забыть. Я заслужил эту память.
«Каждое ее слово — это удар. Справедливый и заслуженный. Пусть бьет. Пусть режет. Я приму всю боль, которую причинил».
— Но... — Алиса набрала воздуха, заставила себя поднять на него глаза, чистые и полные решимости, — я готова дать нам шанс. При одном, единственном и нерушимом условии.
Он не сводил с нее взгляда, затаив дыхание, весь превратившись во внимание.
«Вот оно. Мой приговор. Каким бы он ни был, я приму его».
— Мы начинаем все с чистого листа. С абсолютного нуля. Не в твоем мире, не в твоем особняке, не среди твоих теней. В обычном доме. Как самая обычная семья. Без твоей былой власти, без твоего баснословного богатства, без малейшего намека на то, что было между нами тогда. Ты — просто Виктор. Я — просто Алиса. И наш сын. Только так. Или никак.
Он медленно, глубоко кивнул, и в его уставших глазах читалось не просто согласие, а глубокое, выстраданное понимание и принятие.
— И если я когда-нибудь... если я увижу хотя бы тень твоих прежних привычек... если почувствую, что ты снова пытаешься контролировать, манипулировать, доминировать... если хотя бы раз попытаешься вернуть себе ту власть... мы уйдем. Навсегда. И ты не станешь нас искать. Ты дашь нам слово.
«Она ставит условия. Жесткие, честные, справедливые условия. Она не просит, она требует. И она имеет на это полное право. Она, которую я когда-то считал слабой, оказалась сильнее меня во всем».
Он закрыл глаза на мгновение, словно принимая самое важное и окончательное решение в своей долгой, запутанной жизни. Потом открыл их и посмотрел на нее с такой обнаженной, беззащитной искренностью, какой она никогда раньше не видела.
— Я согласен. На всех твоих условиях. Я буду тем... кем ты захочешь, чтобы я был. Я научусь. Просто... просто позволь мне быть рядом с вами. Дышать с вами одним воздухом.
В этот самый момент Саша, которому наскучило играть в одиночестве, подполз к Виктору и ухватился за его брюки, пытаясь подняться на нетвердые еще ножки. Виктор, не говоря ни слова, осторожно, с невероятной, трогательной бережностью взял его на руки. Мальчик устроился у него на коленях, доверчиво прижавшись к его груди, и почти сразу же его глазки начали слипаться.
«Он теплый. Такой маленький и теплый. И он доверяет мне. Он не знает, кто я. Он просто чувствует... и верит. Эта везка... она страшнее любого приговора. Я не смею ее обмануть. Никогда».
Алиса смотрела на них — на отца и сына, на эту новую, хрупкую, но такую светлую картину, — и в ее израненном сердце воцарялся странный, неуверенный, но настоящий покой. Она отдавала себе отчет, что путь к исцелению, к прощению, к построению чего-то нового будет долгим, тернистым и полным препятствий. Что доверие, разбитое вдребезги, придется собирать по крошечным осколкам, день за днем, месяц за месяцем. Что впереди еще множество трудных, болезненных разговоров, ночей, полных сомнений, и, возможно, горьких слез.