Но в этот конкретный, выхваченный из потока времени момент, глядя, как Виктор неловко, но с бесконечной бережностью качает на руках их засыпающего сына, как тот, чувствуя себя в полной безопасности, посапывает у него на груди, она знала — этот шанс, этот риск, стоит того. Не ради призраков прошлого. Не ради былой, ослепляющей страсти или несбывшейся любви. А ради будущего. Ради той самой обычной, простой, настоящей семейной жизни, о которой она когда-то, в своей прежней, наивной жизни, читала в книгах и о которой тайно мечтала.
— Останься на ужин, — тихо, нарушая тишину, сказала она. — Я... я приготовила куриный суп. Самый обычный.
Виктор посмотрел на нее поверх головы спящего Саши, и в его глазах, этих выцветших гладиаторских аренах, где когда-то бушевали лишь битвы за власть, вспыхнула такая безмерная, глубокая благодарность и такая хрупкая, но живая надежда, что у нее на душе стало по-настоящему тепло и спокойно.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове был целый мир. — Я... я очень хочу остаться.
И впервые за долгое-долгое время Алиса позволила себе почувствовать, что все, в конце концов, может быть хорошо. Что их общая, такая сложная и запутанная история — это не приговор и не вечное проклятие, а всего лишь начало. Начало чего-то нового. Чего-то настоящего. Чего-то своего.
Первая ночь прощения
Когда Саша окончательно уснул, его дыхание выровнялось, а маленькие пальчики разжались, выпуская любимую деревянную ложку, в квартире воцарилась особая, звенящая тишина, наполненная новым, незнакомым, но долгожданным смыслом. Алиса, укрыв сына пледом, посмотрела на Виктора, неподвижно сидевшего в кресле с еще спящим ребенком на руках, и неожиданно для себя поймала на своих губах легкую, почти неуловимую улыбку — первую настоящую улыбку, обращенную к нему.
— Я сейчас, — тихо сказала она, словно боясь нарушить хрупкое заклинание, и вышла в коридор, прихватив свой старый, потрепанный мобильный телефон.
Она набрала номер бабушки Вали:
— Валентина Валерьевна, это Алиса. Извините, что беспокою так поздно... Не могли бы вы... посидеть с Сашей до утра? — ее голос немного дрожал, выдавая внутреннее напряжение.
— Конечно, милочка, конечно! — послышался в трубке радостный голос. — Я только чайник выключу и сразу спущусь! Минуточку!
Когда бабушка Валя, закутанная в теплый домашний халат, вошла в квартиру, ее мудрый, все видящий взгляд сразу же оценил ситуацию. Она увидела незнакомого, но невероятно красивого и как будто излучающего боль мужчину, осторожно, с трогательной бережностью держащего Сашу, и Алису — с покрасневшими от слез, но сияющими каким-то новым, глубоким светом глазами и с твердым, решительным выражением на лице.
— Ни о чем не беспокойтесь, детки мои, — ласково, по-матерински сказала она, мягко забирая сонного Сашу из рук Виктора. — Мы с нашим солнышком прекрасно проведем время. Вы же... побудьте наедине. Вам обязательно нужно поговорить. Серьезно поговорить.
Когда дверь за ней тихо закрылась, в квартире воцарилась густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на кухне. Алиса и Виктор остались одни — впервые за долгое время, полное мучительной разлуки, боли, страха и тоски. Он стоял у окна, спиной к ней, глядя на огни ночного города, и его высокий, когда-то исполненный незыблемой власти силуэт теперь казался таким одиноким, хрупким и беззащитным.
— Как ты... жила все это время, Алиса? — тихо, почти шепотом, спросил он, не поворачиваясь, и в его голосе слышалась неподдельная, глубокая боль.
«Он боится услышать ответ. Боится узнать, какую боль причинил. Но он спрашивает. Он готов слушать. Это уже так много значит...»
Алиса медленно подошла ближе, останавливаясь в паре шагов от него.
— Тяжело, — начала она так же тихо, глядя на его спину. — Первые месяцы... они были самыми трудными. Я боялась выходить на улицу, мне везде и всюду чудились ты и Ольга, черные машины у подъезда, тени на лестничной клетке. Денег не хватало катастрофически, новая работа давалась нелегко, я постоянно чувствовала себя на грани. Но... — она сделала паузу, собираясь с мыслями, — я не позволяла себе грустить. Не позволяла опускать руки. Потому что у меня был Саша. Его смех, каждая новая, с таким трудом освоенная им вещь, каждое его «мама» давали мне новые силы, новую энергию жить. Я научилась быть по-настоящему сильной. Научилась радоваться самым простым, казалось бы, вещам — вкусу свежего хлеба из соседней пекарни, первому настоящему солнечному дню после зимы, его первым, таким забавным словам. Я... я очень его люблю, Виктор. Больше жизни.