«Она стала воительницей. Матерью-защитницей. В ней столько силы, столько достоинства... А я, слепой дурак, видел в ней лишь «чистую страницу», «заготовку». Я не разглядел в ней эту стальную волю, эту огненную душу. Я потерял такую женщину...»
Виктор медленно повернулся к ней. В его глазах, выцветших стальных глубинах, стояла такая вселенская боль, такое безмерное восхищение и такая горькая, беспощадная к себе любовь, что у Алисы внутри все перевернулось и заныло от щемящей нежности.
— А я... я скучал по тебе, Алиса, — прошептал он, и его голос дрогнул, выдавая всю глубину пережитых страданий. — Каждый день. Каждую ночь. Каждый час. Сначала это была ярость — на тебя, на себя, на весь мир. Потом пришло отчаяние — глухое, беспросветное. А потом... потом осталась лишь пустота. Ужасающая, всепоглощающая пустота. Я привык к твоему запаху в комнатах особняка, к звуку твоего голоса, к самому ощущению твоего присутствия рядом... Без тебя особняк превратился в настоящий склеп, в могилу для того, кем я был.
«Он страдал. По-настоящему страдал. И это не было игрой. Это видно... это чувствуется каждой клеткой моего тела. Он скучал по мне... Так же, как и я по нему, даже сквозь всю ненависть и страх...»
Алиса преодолела расстояние между ними, подняв руку и нежно, почти с благоговением, коснувшись его щеки, ощущая под пальцами шершавую кожу и влажную прохладу от слез.
— Я тоже скучала, — призналась она шепотом, глядя прямо в его глаза. — Даже когда ненавидела тебя всеми фибрами души. Даже когда боялась до дрожи в коленях. Ты был всегда со мной, здесь... — она прижала его ладонь к своему сердцу, позволяя ему почувствовать его учащенный, взволнованный стук.
«Ее сердце бьется так быстро... Оно бьется для меня. После всего... Это чудо. Я не смею его разрушить. Я должен быть достоин этого доверия, этого прощения...»
Это простое, искреннее прикосновение стало той самой искрой, от которой вспыхнуло давно тлевшее в них обоих пламя — пламя не угасшей, а лишь притушенной болью и временем любви. Виктор осторожно, давая ей каждую секунду возможность отстраниться, отказаться, прикоснулся к ее волосам, запустив пальцы в мягкие пряди, затем медленно, с невероятной нежностью провел пальцами по ее щеке, смахивая остатки слез.
— Ты так изменилась, моя Алиса, — прошептал он, и его дыхание смешалось с ее. — Стала... такой настоящей. Такой сильной и... прекрасной.
— А ты стал человеком, — ответила она, прикрывая глаза и наслаждаясь его прикосновением, таким теплым и таким бережным. — Настоящим, живым человеком.
«Я хочу его. Не того титана из прошлого, а этого — уязвимого, настоящего, живого. Я хочу снова почувствовать его, но по-новому...»
Их первый поцелуй после разлуки был не страстным, требовательным и поглощающим, как прежде, а нежным, трепетным, исследующим, полным немого вопроса, надежды и обещания. Это было не столкновение двух стихий, а встреча — двух израненных, одиноких душ, прошедших через боль и отчаяние и нашедших друг друга вновь, уже другими, но такими же жаждущими любви и тепла.
«Ее губы... они такие же мягкие, как помню. Но поцелуй... он другой. В нем нет былой жадности, в нем есть... прощение. Надежда. Любовь...»
Виктор бережно, словно боясь разбудить хрупкий, чудесный сон, снимал с Алисы одежду, целуя каждый открывающийся участок кожи — округлость плеча, хрупкую ключицу, нежный изгиб груди, трепетный плоский животик. Его прикосновения, его губы были полны такого благоговения, такой трепетной нежности и такого глубокого поклонения, что слезы снова, против ее воли, навернулись на глаза Алисы, но на этот раз — от переполнявшего ее до краев чувства счастья, облегчения и всепрощающей любви.
«Он действительно изменился», — думала она, запуская пальцы в его еще влажные от дождя волосы, чувствуя, как ее тело оживает, загораясь под его ладонями. — «Он не берет силой, не требует, а просит, почти умоляет. Он не владеет мной, а... любит. Любит по-настоящему...»
Когда он вошел в нее, это было медленно, плавно, давая ей время привыкнуть к его размеру, к забытым, но таким родным ощущениям. Его глаза не отрывались от ее лица, ловя каждую мельчайшую эмоцию, каждый вздох, каждую гримасу удовольствия. Это не была страсть прежних ночей — яростная, собственническая, почти разрушительная, стирающая границы. Это было слияние — двух одиноких душ, наконец-то нашедших друг друга после долгой, мучительной разлуки, двух половинок, вновь обретших целостность.