Он сделал паузу, давая ей осознать весь ужасающий смысл сказанного. Каждое слово было приговором ее старой жизни.
— Это и есть ваше предложение? — спросила Алиса, и ее голос, низкий и странно спокойный, показался ей доносившимся откуда-то со стороны.
— Это не предложение. Это контракт. Единственный, который я могу вам предложить. Принимайте его или прекратите тратить мое время. Решайте сейчас.
Алиса смотрела на него. На этого невероятно красивого, опасного, загадочного мужчину. В этот миг она чувствовала каждый нерв своего тела, каждую клеточку, кричащую об опасности, молящуюся о бегстве. Беги, Алиса! Беги, пока не поздно, пока эти ворота не захлопнулись за твоей спиной навсегда!
Но куда бежать?
В пропасть? В нищету, одиночество, безысходность?
Она медленно, преодолевая тяжесть страха, подняла подбородок, встречая его стальной, всевидящий взгляд, бросая ему безмолвный вызов.
— Я согласна.
Правила игры
Воздух в кабинете стал густым и тяжелым. Согласие повисло между ними, почти материальное, как меняющая реальность субстанция. Казалось, даже свет в комнате на мгновение дрогнул, становясь призрачным и зыбким.
Виктор Орлов не среагировал никак. Ни один мускул не дрогнул на его идеально контролируемом, мраморном лице. Лишь его стальные глаза, казалось, на секунду стали темнее, будто ее ответ был не просто согласием, а ключом, закрывшим невидимый замок.
— Мария поможет вам с переездом, — произнес он, его голос был все так же ровным и безэмоциональным, словно они обсуждали погоду. Он взглянул на тонкие золотые часы на своем запястье. — У вас есть два часа, чтобы собрать вещи. Больше вам не понадобится.
Это было приказание. Не предложение. Разговор был окончен. Виктор повернулся и снова уставился в окно, в его спину, в его абсолютную отстраненность, словно вычеркивая ее из своего пространства. Алиса поняла, что должна уйти. Она молча встала и, на цыпочках, словно боясь разбудить спящего хищника, вышла из кабинета.
Час спустя она стояла в прихожей особняка, держа в руках единственный потрепанный чемодан отца. В нем поместилось все ее прошлое, вся ее жизнь: несколько любимых книг, потертая фотография отца, где он улыбался, два скромных платья, кроме того, что было на ней, белье и теплый свитер. Все ее имущество казалось жалким и нищим на фоне массивной дубовой двери и мраморного пола.
Мария появилась беззвучно, как призрак. Ее лицо оставалось невозмутимой маской.
— Идемте, — бросила экономка коротко и повернулась, не дожидаясь ответа.
Алиса последовала за ней по мраморной лестнице на второй этаж. Их шаги отдавались гулким эхом в звенящей тишине. Коридор наверху был длинным и темным, с высокими дверями по обеим сторонам. Мария остановилась у одной из них.
— Ваша комната, — произнесла она, открывая дверь.
Алиса переступила порог и замерла. Комната была огромна. В два, а то и в три раза больше ее прежней гостиной. Высокий потолок с лепниной, паркетный пол темного дерева, приглушенный свет от гигантской хрустальной люстры. Все было выдержано в оттенках серого, сизого и холодного синего. Словно ее поместили внутрь грозовой тучи. Шелковистые обои, тяжелый комод из темного ореха, туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме, и громадная, широкая кровать под балдахином из струящегося серого бархата. Ни одной личной вещи, ни одной картинки, ни намека на то, что здесь кто-то жил. Это была комната из дизайнерского каталога — безупречная, роскошная и абсолютно безликая. Панорамное окно, доходящее почти до пола, обрамляли тяжелые портьеры. Оно выходило в темный запущенный сад, где вековые деревья сплетались ветвями в непроницаемый полог.
Алиса поставила свой видавший виды чемодан на идеально отполированный паркет. Звук глухо отозвался в пустоте. Она подошла к кровати и провела рукой по бархату. Ткань была холодной. Все здесь было холодным. Чистым, стерильным и ледяным. Она была здесь пленницей. Добровольной, но пленницей в золотой, отгороженной от мира клетке. Эта мысль сдавила ей горло.
«Она боится. Я чувствую это сквозь стены, сквозь этажи. Ее страх — это плотный, тягучий поток, он плывет по дому, как дым, и я вдыхаю его. Он сладковатый и горький одновременно. На языке остается металлический привкус, как от крови. Но за этим страхом... там, в глубине, пляшет другой огонек. Упрямство. Глупая, детская отвага. Искра. Та самая искра жизни, которую я не видел, не чувствовал, кажется, целую вечность. Она смотрит на этот дом как на ловушку, как на тюрьму. И ее инстинкты не врут. Она права.