Зачем? Ради всего святого, зачем я это сделал? Зачем привел ее сюда, в самое логово? Ее резюме было самым жалким, самым уязвимым из всех, что когда-либо попадали ко мне на стол. Нищета интеллигентности. Абсолютное, кричащее одиночество. Совершенная, почти манящая беззащитность. Идеальная глина для лепки. Или... идеальная жертва для заклания. На алтарь моего одиночества, моей скуки, моей вечной, неутолимой жажды.
Она пахнет старыми книгами, дешевым мылом и отчаянием. Этот запах сводит с ума. Он будоражит что-то древнее, темное и голодное внутри меня. Инстинкт охотника, видящего дрожащую дичь? Или что-то иное, более опасное? Я должен быть холоден. Как сталь. Я должен держать дистанцию. Обезличить ее. Превратить в один из предметов мебели в этом проклятом доме — полезный, функциональный, бездушный. Но когда она посмотрела на меня в кабинете... этот ясный, без дураков, взгляд, в котором читался немой вызов... я почувствовал неконтролируемый, дикий импульс — подойти ближе. Вдохнуть ее страх. Почувствовать исходящее от нее тепло. Дотронуться и увидеть, задрожит ли она. И она задрожала. Я видел это. Но она не отпрянула. Не закрылась. Она приняла мой вызов, как бросают перчатку. Опасная игра, Виктор. Очень опасная. Но черт побери, я не могу остановиться. Эта искра... она манит, как огонь мотылька. И я чувствую, как во мне просыпается желание не просто приручить ее, а сжечь дотла».
Его размышления прервал тихий, почти неслышный стук в дверь. В кабинет тихо, как тень, вошла Мария.
— Она разместилась в синей комнате. Чемодан один, содержимое скромное. Вела себя тихо. Осматривалась.
— Хорошо, — отрезал Виктор, не оборачиваясь. — Проследите, чтобы ее ничем не беспокоили. И чтобы ничто ее не тревожило.
Мария молча кивнула и вышла. Тишина снова сомкнулась над кабинетом, но теперь она была другой. Она была наполнена присутствием Алисы. Мысли Виктора снова и снова возвращались к ней, к новой хрупкой обитательнице его крепости.
Вечером того же дня Алиса сидела за ужином в огромной пустой столовой. Она была одна за длинным столом, способным вместить два десятка человек. Ее одинокие столовые приборы на одном конце стола выглядели нелепо и жалко. Еду — запеченного фазана с трюфельным соусом и артишоками — подавала Мария. Блюда были изысканными, шедеврами кулинарного искусства, но Алиса ела механически, почти не чувствуя вкуса. Одиночество здесь, в этой роскоши, было громче, чем в ее пустой, но родной квартире. Оно было обставлено антикварной мебелью, подавлено тишиной и умножено эхом каждого движения.
Внезапно беззвучно открылась дверь из темного дуба. В проеме возник Виктор. Он был без пиджака, в темной, почти черной шелковой рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Он двигался бесшумно, с хищной, отточенной грацией, заполняя пространство комнаты.
— Еда вас устраивает? — спросил он, его голос был ровным, но Алиса уловила в нем легкий, язвительный подтекст. Он приблизился к столу.
— Все прекрасно, спасибо, — ответила Алиса, опуская взгляд в тарелку с золотой каемкой, чувствуя, как заливается краской стыда. Она лгала, и он это знал.
Он остановился прямо за ее стулом. Она чувствовала его близость спиной — холод, исходящий от него, легкое движение воздуха. По коже побежали мурашки. Она замерла, боясь пошевелиться.
— Вы не должны лгать, Алиса, — тихо, почти ласково произнес он. Его пальцы легли на резную спинку ее стула, и она почувствовала это прикосновение, словно он дотронулся до нее самой. — Я же просил. Вы не просто не в восторге. Вы ненавидите эту еду. Она кажется вам чужой и невкусной. Вы ненавидите эту комнату. Ее масштабы давят на вас. Вы ненавидите то, что вы здесь одна, как последняя нищенка на пиру у короля. Я чувствую ваше напряжение. Оно витает в воздухе, как электричество перед грозой.
Она резко повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание было прохладным.
— Чего вы хотите от меня? — выдохнула она, и ее голос дрогнул от нахлынувших эмоций — страха, гнева, смятения.
— Все, — так же тихо, но с железной, не скрытой более жадностью, произнес он. Его глаза, вблизи казавшиеся бездонными, изучали каждую пору на ее коже, каждую ресницу. — Ваше время. Ваши мысли. Ваше послушание. Ваш страх. Но пока... пока я удовлетворюсь просто послушанием. Абсолютным. Беспрекословным. Без тени сомнения.