О ком действительно надо думать, сказал он себе, так это об индейцах, потомках тех древних аборигенов, которые когда-то называли этот материк своим домом — а наряду с ними и о роботах. Ни те ни другие не просили той культуры и цивилизации, которые были им навязаны; роботы даже не просили, чтобы им дали жизнь. В прошлом в отношении тех и других было совершено уже достаточно несправедливостей; нельзя, чтобы теперь они стали новой жертвой. Они должны иметь свой шанс. А если придут Люди, никакого шанса у них не будет.
Что это за смертельная болезнь, которую несет его собственная раса?
Смертельная не для нее самой, а для всех остальных, кто с ней соприкасается, хотя в конечном итоге, возможно, даже для нее. Все это началось, сказал себе Джейсон, когда первый человек вскопал землю и посадил в нее зернышко — и должен был, следовательно, охранять от других ту землю, в которую бросал зерна. Это началось с появлением собственности: на землю, на природные ресурсы, на рабочую силу. И, возможно, проистекало также из понятия защиты, из строительства заборов, ограждающих человека и его собственность от превратностей судьбы, из оберегания своего материального и общественного положения и стремления его улучшить, а улучшив, немедленно обезопасить, укрепить его так, чтобы никто уже не смог отнять. Размышляя об этом, Джейсон не сомневался, что идея безопасности выросла в первую очередь из идеи собственности. Обе они шли от одного корня, были, в сущности, одним и тем же. Владевший собственностью был в безопасности.
Индейцы не имели в собственности ни единого фута земли, отвергли бы подобную собственность с презрением, ибо она означала бы, что они привязаны к тому, чем владеют. А роботы, подумал он — есть ли у них какая-нибудь, не замеченная им, идея собственности? Джейсон сильно в этом сомневался. Их общество должно быть еще более коммунистическим, чем у народа Красного Облака. Один лишь его народ придерживался собственности, и это-то и было его болезнью. Однако именно из этой болезни, именно на ее фундаменте с течением веков была построена чрезвычайно сложная общественная структура.
Эта общественная струна, однажды уже уничтоженная, теперь должна быть вновь на Земле восстановлена, и что он тут может поделать? Что он, Джейсон Уитни, может сделать, чтобы предотвратить ее восстановление? Ответа на последний вопрос он найти не мог.
Роботы были для него загадкой. Стэнли говорил, что он и его товарищи глубоко озабочены, однако, когда Проект постановил не оказывать помощи, они безоговорочно приняли это решение. Впрочем, они оказали весьма существенную помощь в другом: доставили и смонтировали оборудование для приводного луча, радио и батареи, на которых все работало. Без этого было бы невозможно связаться с Людьми, когда те прибудут. Без приводного луча они могут прилететь и улететь, даже не зная, что на планете есть люди. Они приземлятся, возможно, в нескольких местах, проведут наблюдения и затем вернутся с сообщением, что Земля необитаема. А очень важно, сказал себе Джейсон, чрезвычайно важно, чтобы он имел возможность с ними поговорить.
Чего он сможет этим добиться, он не знал, но, по крайней мере, должен иметь возможность поговорить с Людьми, которые в своем корабле уже приближаются, видимо, к Земле. Обнаружив в космосе приводной луч, они поймут, что здесь кто-то есть и смогут их найти.
Джейсон, сгорбившись, сидел в своем кресле. Он чувствовал себя одиноким и покинутым; ему снова пришла в голову мысль, не ошибается ли он, и он ее отогнал. Возможно, ошибается насчет себя самого, даже насчет роботов, но несомненно, что он прав насчет Красного Облака и его народа а может быть, также и насчет себя и роботов.
Он сознательно попытался выбросить все эти мысли из головы. Возможно, если сейчас удастся некоторое время ни о чем не думать, он сможет думать яснее, когда придет срок. Он уселся насколько мог удобнее, желая отвлечься и расслабиться. Он видел, как лунный свет блестит на крышах монастырских зданий, как освещенные луной музыкальные деревья стоят подобно стройным белым призракам. Последние несколько вечеров деревья играли гораздо лучше, подумал он, так же или даже еще замечательнее, чем когда-то очень давно.