Зверь взял разведчика за шею и, приподняв, в упор поглядел в глаза. Зайрик схватился за лапу, сдавившую горло. Ружьё и патроны упали в снег. Зелёный и голубой глаза посмотрели с любопытством на человека, словно оценивали сейчас съесть, или ещё поиграть.
Он откинул разведчика в снег и поднял за стволы ружьё. Зайрик, грохнувшись спиной на землю, затих. Он ожидал, что зверь накинется и попытается «вскрыть» грудную клетку или начнёт терзать. Но ничего не происходило. Тогда он открыл глаза и приподнялся на локте.
Последнее, что увидел Зайрик перед тем как потерять сознание, это приклад ружья, летевший ему точно в лоб.
Вожак вошёл в крохотную каюту, где уместились лишь кровать да миниатюрный столик. Из иллюминатора, находившегося достаточно близко к обледеневшей поверхности моря, по каюте разливался яркий дневной свет. Женщина с серебристой шерстью, мать его единственного сына, радостно улыбнулась. Было видно, что ей очень плохо, но его приход хоть на мгновение затмил боль, намертво вцепившуюся в тело.
— Здравствуй, Дин! — в следующий миг она свернулась в позе эмбриона на постели, схватилась за живот. Лицо исказилось, из горла вырвался сдавленный крик.
Вожак отвернулся к стене, всеми силами постаравшись не заплакать. Он бы разорвал эту боль на мелкие кусочки, только б отделить её от единственного родного человека.
— Прости, — тихо произнесла Давина.
Зверь с чёрной шкурой медленно повернулся.
— Я вот… — поднял он руку с замороженным куском мяса. — Принёс тебе.
— Спасибо, — натянуто улыбнулась любимая. — Но боюсь уже поздно. Присядь, — она похлопала ладонью по постели рядом с собой.
Вожак упал на колени в изголовье с такой резвость, будто весь день только и ждал этих слов. Давина провела ладонью по его лицу, когтями почесала за ухом.
— Прости, — одними губами произнесла она.
— За что?
— За то, что тебя покидаю.
— Рано отчаиваться! — не слишком-то и бодро произнёс Вожак. — Давай я перенесу тебя к нам, в пещеру. Там я смогу за тобой ухаживать, питаться будешь…
— Милый, — оборвала Давина. — Мы же с тобой много раз это обсуждали. Я не буду жить среди зверей. И неважно живут они в пещере или в деревянных домиках.
— Но я не могу быть рядом! Ты же знаешь! Без меня они отправятся всей сворой разорять поселение! Сколько раз уже пытались! Стоит их надолго оставить…
— Милый мой! Хороший! — Давина провела ладошкой по его щеке. — Я всё это знаю и понимаю. К тому же этого и не надо, радость моя! Чувствую, что мне уже больше ничего не надо. Прощай… Прощай и спасибо, что был со мной. Я благодарю небо, что мы встретились! Ты единственное, из-за чего я жила!
У Вожака слова застряли в горле. Отчаяние сковало мышцы, глаза заволокла пелена. Давина схватилась за живот и протяжно заскулила. Зверь с чёрной шкурой опустил лицо на кровать. В этот момент он бы сделал что угодно, чтобы вынуть боль из организма любимой женщины. Отправился бы на другую сторону планеты, если б был хоть крохотный шанс на то, что ей это поможет.
— Я больше не покину тебя, — прошептал он, когда боль выдернула цепкие когти из жертвы.
— Милый, — Давина погладила его по затылку. — Ты же сам сказал, что без тебя они могут…
— Мне всё равно, — сорвавшимся голосом произнёс Вожак. Он не поднимал головы с кровати, чтоб не показывать слёз.
— Нет, мой драгоценный и хороший, — Давина гладила любимого по голове, трепала шёрстку. — Ты единственный, кому не всё равно. Любой другой может чистосердечно сказать эти слова, а ты отказался жить рядом с любимой женщиной только для того, чтобы сохранить всем этим людям жизнь.
— Дурак, — чистосердечно произнёс Вожак.
— Нет, милый, — любимая остановила руку на могучем плече любимого. — Это зовётся мудростью. И за это я тебя люблю.
Зверь поднял голову, посмотрел влажными глазами на родного человека, стараясь запомнить каждую чёрточку, каждую шерстинку на лице.
— Эта мудрость… Чья она?! — Вожак чувствовал дрожь в голосе. — Кого выгнали из родного дома? Кто отговорил меня уничтожать поселение? Кто столько лет радел за жизнь этих людей? Кто, в конце концов, затеял всю эту историю с отправкой детей в этот мифический бункер?
Давина улыбнулась.
— Прощай, — провела ладонью по его щеке Давина. — Спасибо тебе за то, что был в моей жизни!
Она вновь скрутилась и в этот раз закричала от нахлынувшего приступа боли. А потом резко распрямилась и застыла с открытыми глазами.
Вожак минут тридцать сидел и смотрел в лицо любимой женщины. Приблизительно такое же отчаяние он чувствовал, когда умерла мама. На этом же корабле, только на другой палубе. С одной лишь разницей — тогда он был молод, и жизнь была впереди. Теперь он стар. И основа этой жизни, любимая женщина, канула в прошлое.