— Режешь? — поинтересовалась Тири. — Оленей нам не хватит, потом будем есть твоего сына. Кровавый кашель не заразен, а вот от голода умирают. А это хилое ничтожество, — указала она на труп. — Породила ты! Так что тебе его и резать.
— Не буду, — потупила взгляд мать погибшего ребёнка.
Жена Гтирера с неожиданной прытью подскочила к сношеннице. Схватила за волосы и рывком кинула на пол.
— Не хочешь, да?! — исказилось от гнева её лицо. — Не хочешь?!
Весь дом наблюдал, как Тири прыгнула сверху на сношенницу и принялась полосовать ей руки ножом. Жена Бримо истошно вопила, но помогать ей никто не собирался.
— Ладно, оставь, — лениво сказал Гтирер и Тири моментально прекратила. — А то ещё убьёшь ненароком.
Сношенница рыдала на полу. Из порезанных рук лилась кровь. Жёны Траана и Зайрика кинулись на помощь.
— Это я ещё добрая! — улыбнулась Тири. — Следующего, кто посмеет меня ослушаться, отправлю на улицу. Остудиться. К тебе, Мясо, это в первую очередь относится! — обратила внимание на Ди. — А ты, — несильно пнула по лицу сношенницу. — Всё равно сейчас будешь резать то мясо, которое наплодила! Поняла?
Жена Бримо рыдая посмотрела на новую хозяйку дома.
— Поняла? — замахнулась на неё ножом Тири.
— По… По… — задыхаясь от слёз, усиленно закивала сношенница.
Через два дня Тири заболела. Утром дом вместо крика «подъём, лодыри» услышал кашель.
Поднявшись, невестка с трудом устояла на ногах.
— Кажется, я больна, — вяло пробормотала она, а в следующую секунду рухнула на пол без сознания.
Гтирер подскочил, как ошпаренный. Подбежали их дети. Вместе они смогли переложить мать и жену с пола, обратно на кровать.
Весь дом будто увидел говорящего зверя. Каждый до конца не понял, что произошло, но в глубине души уже начал надеяться на её смерть.
Весь день Тири пролежала, натужно кашляя. При каждом её всхлипе домочадцы с надеждой смотрели, не появилась ли кровь на губах. Дом будто ожил. Люди веселились, играли, невестки по очереди рассказывали ребятне истории. И лишь Гтирер со своими детьми неотлучно сидел возле постели Тири.
Ди, никого не опасаясь, достал тетрадь. Даже не спрятав её, взял со стола огарок свечи, поджигалку и отправился в туалет. Дом был поглощён весельем, на него никто не обратил внимание.
«Пропустила четыре дня. Никуда не ходила, потому решила ничего не писать. Потому что не хочу. И не буду», — прочёл Ди первую короткую запись. Почесал затылок, словно в этой фразе содержалась загадка.
«Чувствую, что-то начинает происходить. Зря бросила писать. Всё-таки это правда. Помогает.
Уже три дня как выходила и при этом не писала. Ничего интересного на прогулках не произошло, не считая того, что столкнулась с людьми из поселения на площади. Но они меня не заметили. Эти люди, кстати, вообще отдельная история, которую стоит рассказать с самого начала.
Мы долго плавали по морям и океанам, в поисках места, где можно остановиться, но место было либо непригодно для жилья, либо там жили звери. Несколько раз пытались выгнать или перебить зверей. Не смогли. При всём нашем оружии, они победили нас одними когтями, напором и невероятной жаждой жизни.
Собственно, во время таких поисков, были спасены трое людей. Они рассказали, что существует на планете тёплое место, где можно жить многим людям в течение долгого-долгого времени. Сказали, что это секретное сооружение, где в любом случае должно сохраниться человечество. И ключ есть в каждом из бункеров, где в начале войны спрятались люди. Он представляет собой медальон с надписью «Пропуск для двоих».
В дальнейшем мы не единожды встречали людей, которые встречали людей говорили то же самое то.
Всё, спать».
Ди улыбнулся. Вспомнил, как сам на уроках сонным писал подобную абракадабру.
«Сегодня нет настроения писать, но надо. Никуда не ходила. Нет настроения. Ничего не делала. Нет настроения. Ну и всё. Утром увидела в зеркале крохотные чёрные волоски на лице. Вчера вечером их не было».
В доме кто-то из детей радостно завизжал. Ди прислушался, а потом продолжил чтение.
«Не хочется, но буду писать. Скатиться до звериного облика не хочу. Внешность меняется и это видно невооружённым глазом. У меня мохнатое лицо и руки. Всё тело поросло мягкой и приятной шёрсткой. Издалека её даже не видно, но присмотришься, и бросается в глаза. Не могу смотреть на себя в зеркало.
А вообще я вру. Видно. Всё прекрасно видно».
Орава ребятишек с визгами пробежала мимо туалета к лестнице на чердак.