И началось самое страшное. Не потому, что было особенно ужасно — а потому что это было так неожиданно, так непохоже на то, о чём она читала.
Представьте: девушка, которая никогда в жизни не мыла посуду, вдруг оказывается в мире, где нужно самому готовить, стирать, убирать, работать. Её первые попытки приготовить еду были катастрофой. Она сжигала всё, к чему прикасалась, резала пальцы вместо овощей, плакала от бессилия. Простая еда, которую она раньше презирала как нечто недостойное её изысканного вкуса, теперь казалась недостижимой роскошью.
Стирка стала пыткой. Раньше её платья исчезали грязными, а появлялись чистыми, как по волшебству. Теперь ей самой пришлось стоять у ледяной реки зимой, с замёрзшими руками, тереть грубую ткань о доску, пока пальцы не немели от боли. Её нежная кожа покрывалась трещинами, кровоточила — но она продолжала. Потому что иначе было нельзя.
Обслуживать себя — это оказалось самой сложной задачей. Никто больше не убирал за ней комнату, не приносил еду, не готовил ванну. Она сама должна была носить воду из колодца, мести полы, мыть посуду, чинить одежду. Каждая из этих задач была маленьким поражением, напоминанием о том, насколько беспомощной она была в этом новом мире.
Келан... Ох, когда я думаю о нём, мне становится больно. Этот умный, образованный человек, чья голова была полна идей о порталах и границах миров, теперь вынужден был выполнять самую тяжёлую физическую работу, чтобы слиться с толпой. В мире, пропитанном магией, он не смел использовать свои способности: малейший след мог выдать их местоположение людям Элиора. Он грузил ящики на пристанях, копал канавы, строил заборы — всё за гроши, которые едва хватало на еду. Его руки, привыкшие к перьям и книгам, покрывались мозолями, грубели. Он смотрел на свои руки и не узнавал их.
Они спали в грязных подворотнях, где крысы шуршали в углах, где запах гнили пропитывал одежду до последней нити. Последние украшения — фамильные драгоценности, хранившиеся веками — приходилось сбывать на черном рынке. Их истинная ценность оставалась невостребованной; любой намек на высокое происхождение мог стоить им жизни, поэтому цена была ничтожной — кусок черствого хлеба казался достойной платой. Каждая такая продажа была маленькой смертью, уколом в сердце, напоминанием о том, что они потеряли не только богатство, но и свою идентичность.
И в эти моменты Аверин думала. Она задавала себе вопросы. А что, если бы она выбрала Элиора? Да, это была бы жизнь без любви, но зато с тёплой постелью, вкусной едой, красивой одеждой. Она могла бы родить детей в роскоши, дать им лучшее образование, обеспечить им будущее. Она могла бы использовать своё положение для добрых дел, помогать другим. Может быть, со временем она бы даже научилась уважать Элиора, или хотя бы терпеть его. Может быть, она бы нашла способ сохранить свою душу даже в этой золотой клетке?
Но потом она смотрела на Келана — усталого, грязного, с мозолями на руках, но всё ещё смотрящего на неё с той же любовью, что и в библиотеке. И понимала — нет, она не могла поступить иначе. Любовь была единственным, что у них осталось. Единственным, что никто не смог отнять.
Через несколько месяцев мучений они нашли заброшенную хижину на краю леса. И там Аверин поняла — она беременна. Этот ребёнок стал их последней надеждой. Их маленькой победой над огромной, бездушной машиной Империи.
Но Империя не прощает. Никогда.
Элиор их нашёл. Явился с охраной, безупречный, как смерть, с ледяной улыбкой на лице. Он посмотрел на неё — похудевшую, измождённую, но беременную — и понял: она его обошла. Она вырвала у него последнюю возможность обладать ею.
Он заставил её подписать Контракт — Договор о Долге. Он мог изгнать её, но не мог позволить себе потерять столь могущественную кровь навсегда. Это было его последнее, самое жестокое унижение: она будет страдать, а её потомки всё равно вернутся, чтобы служить ему. Она или её прямой потомок должны будут явиться по первому требованию Империи и сделать всё, что прикажут. Без вопросов. Без возражений.
А потом он изгнал их в наш мир. В мир, где нет магии.
"У вас всегда будет право выбирать," — сказал он на прощание, и в его голосе звучала настоящая, извращённая радость.
Так родилась моя прабабка Лидия. Так Долг стал нашим семейным проклятием. И я, Вероника, обычная девушка, которая просто хочет жить своей жизнью, знаю: рано или поздно этот Долг придёт и за мной.