2
Тридцать лет. Возраст, в котором, по негласному закону жизни, ты либо находишь своё место, либо признаёшь поражение. Для меня этот возраст стал временем выбора. Я выбрала тишину — свою маленькую, изолированную крепость в центре огромного города. Квартира, пахнущая крепким кофе и сухими травами, и Хьюстон, мой рыжий кот, были моим нерушимым якорем в этом хаотичном мире.
Я знала о Контракте. Я знала о Долге. Но верила, что эта трагедия так и останется в разделе "семейные легенды", которые рассказывают за ужином, чтобы напугать детей. Моя жизнь наконец-то принадлежала только мне. И я наслаждалась этим каждый день.
Иногда, глядя на личный дневник Аверин, я невольно возвращалась к ней мыслями, обдумывая каждую прочитанную строку. Он всегда напоминал мне о других мирах, о древней магии, из которой пришла моя прародительница, и о Контракте, висящем над нашим родом. О её выборе, её страданиях, её любви. И я задавала себе тот же вопрос: а стоило ли оно того? Стоила ли та любовь всех тех мучений, всей той боли? Или лучше было выбрать золотую клетку, где хотя бы было тепло и сытно?
Именно в такой момент, когда я сидела с чашкой кофе и размышляла о том, как хорошо, что моя жизнь наконец-то принадлежит только мне, покой рухнул.
Именно в такой момент, когда я сидела с чашкой кофе и размышляла о том, как хорошо, что моя жизнь наконец-то принадлежит только мне, покой рухнул.
Я потянулась погладить Хьюстона, который обычно мирно спал рядом, свернувшись клубком, но вместо привычного мурчания услышала низкий, гортанный, чужой рык. Он прижался к полу всем телом. Это был первобытный, звериный страх. Я никогда не видела его таким. Даже когда соседы сверху затопили, он просто презрительно фыркал и уходил в другую комнату. А сейчас... сейчас он был напуган до дрожи.
Я почувствовала холод. Не обычный сквозняк от открытого окна, а холод, который проникает внутрь, до самых костей, разрушая всю мою невозмутимость. Магический холод. Древний, знакомый, как будто из самых глубин моей крови.
Пространство напротив окна начало медленно, величественно растворяться, уступая место пульсирующему, фиолетовому сиянию. Я смотрела, и каждая секунда растягивалась в вечность. Вот она, расплата за древнюю страсть. Жертва Аверин, которую я должна оплатить. Это был Разлом Долга. Из этого сияния вышел Он.
Внутренняя сила, доставшаяся мне от Аверин, помогала сдерживать нарастающую панику. Каждая деталь — безупречность движения, холодная осанка, тёмно-синий, расшитый золотом сюртук — зафиксировалась в сознании, как на снимке. Я знала, что передо мной наследник той самой гордыни, что погубила мою прародительницу.
Его серебряные глаза окинули мою жизнь с нескрываемым, уничижительным презрением. Он видел мою скромную мебель, мои книги, мою чашку кофе — и всё это вызывало в нём почти физическое отвращение. Словно он смотрел на нечто низшее, недостойное его внимания.
Он сделал шаг. Его присутствие буквально сгустило воздух, сделав его тяжёлым, почти непроглатываемым.
— Твой род призывается по Контракту, — его голос был резким, властным, лишённым даже тени вежливости. — Пришло время исполнить Долг. Твоя магия нужна Империи.
Я поставила кружку. Плавность движений — единственный урок этикета, который я унаследовала вместе с аристократической кровью. Внутри меня закипала ярость против этой высокомерной власти, против чувства собственного превосходства, которое пронизывало их род. Но голос оставался холодным, безупречно вежливым.
— Прошу прощения, милорд, — я слегка склонила голову. В моих словах не было покорности, только отточенный этикет нашей семьи, привитый мне с детства как часть возможного Долга. — Вы чрезвычайно эффектны в своём появлении, но, увы, невероятно грубы. Вы не представились. Полагаю, что даже в Вашей Империи существуют правила хорошего тона.
Он едва заметно прищурился. Я видела, что он зол на мою дерзость, но в то же время оценил форму. В его роду уважали силу, даже если она проявлялась в виде язвительных замечаний.
— Я принц Рейнар, — его голос стал жестче. — Время Империи бесценно и не будет тратиться на твои земные игры. Твой Долг востребован. Сейчас решается судьба трона, и твой призыв — не просьба, а абсолютное требование.
«Конечно, дороже. На то она и власть, — размышляла я, не сводя с него глаз. — Высокомерие Элиора живёт и процветает в его потомках. Этот человек не просто не терпит неповиновения; он не допускает даже мысли о нём, словно весь мир создан лишь для его безраздельного служения."