Спустя пятнадцать минут лимузин подъехал к забору, огораживающему территорию особняка, с трудом лавируя среди припаркованных автомобилей различных служб. Выбравшись из машины, Платов нервно одёрнул полы элегантного белого пиджака и, высоко вздёрнув подбородок, зашагал по грязному снежному месиву, направляясь к своему дому. Заполненный снующими людьми внутренний двор он миновал уже практически невозмутимо, овладев обуревающими его чувствами и догадками. И так быстро, что телохранители не успевали расталкивать людей на пути его следования. Но в этом не было особенной нужды. Завидев приближающегося дворянина, многие служащие полиции и СБ отшатывались, провожая его странными долгими взглядами.
– Михаил Андреевич! Прошу вас, пройдёмте, дело не терпит отлагательств, – встретивший его внутри дома самолично начальник полиции правого берега успел ухватить своего старого знакомого и самого любимого взяткодавца за рукав и тихо прошептал, буксируя его в дальнюю гостиную комнату: – Не знаю, кому ты перешёл дорогу. Подумай как следует над тем, что ты сейчас увидишь…
Дальняя гостиная представляла собой нетипичный образчик архитектурного искусства – воплощая замысел зодчего, строители отдали под неё сразу два этажа и полностью выполнили внешнюю стену здания из стекла, чем обеспечили прекрасный обзор на живописные, покрытые инеем хвойные леса и обрывы, смыкающиеся вокруг полноводного русла Томмы, скованного льдом. Заходящее солнце заливало гостиную потоками теплого, золотисто-розового света, проникающими через стекло, превращая гостиную в идеальное место для созерцания.
– Господи, прости меня и помилуй, – беззвучно, едва шевеля губами, Михаил Андреевич произнёс слова покаяния, вставая перед панорамным окно и чувствуя, как в его груди зарождается тяжёлый и липкий комок страха. – За что Ты караешь меня? За какие грехи мои тяжкие?
На стекле, пронизанном потоками света, занимая почти половину импровизированного полотна, красовалась грубо и в то же время искусно намалёванная сакура. Цветущая сакура.
Сакура, у подножия которой неаккуратной грудой были свалены разрубленные человеческие тела. В воздухе гостиной пахло кровью.
Бойней.
Приблизившись на пару неуверенных шагов, Платов вновь покачнулся и слегка сощурился, всматриваясь в детали рисунка. Ломаные линии, умело нанесённые черной масляной краской, складывались в причудливо изогнутые ствол и ветви разлапистого дерева, а лепестки…
Лепестки цветущей сакуры неизвестный художник изобразил кровью своих жертв. Макая в неё отрубленные у них кисти рук и отпечатывая ладони на стекле. Сотни и сотни отпечатков…
К горлу Платова подкатил комок. Дворянин пошатнулся и бессильно опустился на одно из кресел, стоявших поблизости, растерянно отвёл взгляд, пытаясь собраться с мыслями, и упёрся глазами в отрубленную человеческую голову, установленную на журнальном столике промеж кресел и диванов. Пронзительные голубые глаза, торчащий чуб, золотая серьга в ухе…
Завершающий штрих композиции.
Михаил Андреевич узнал это лицо и «прочитал» оставленное ему послание.
И его стошнило.
А стоявший у двери старший опричник хладнокровно усмехнулся и, покачав головой собственным мыслям, отправился на выход. Особняк же продолжал жить своей жизнью, наполняясь истошными криками телохранителей Платова:
– Врача!!! Позовите врача!!!
– Убери руки! Убери, я сказала!
Девушка протестующе топнула ножкой, пытаясь попасть каблучком по моей ступне. Её кипящие злостью серо-голубые глаза в зеркальном отражении напротив нас постепенно наливались синим свечением дара.
Причина недовольства лежала на поверхности.
Не стоило ей принимать нежданного гостя в своих покоях. И сомневаться в моих словах.
– Прошло всего несколько дней. Ты уже передумала? – шёпотом спросил я, сдвигая белоснежный локон её прически в сторону и нежно касаясь губами девичьей шеи. – Мне казалось нас связывает нечто большее…
Младшая княжна Морозова фыркнула и вновь попыталась убрать мою правую руку, оплетающую её талию.
– Надеюсь, это рукоятка меча? – ехидно и слегка задумчиво спросила она, вдруг прижимаясь ко мне спиной и подставляя шею под поцелуи.
– Возможно, я тебя разочарую, но сейчас это именно рукоять, – парировал я, с неохотой отрывая губы от биения её сердца и, ослабив хватку, отступил назад: – Теперь ты понимаешь, как работает мой дар?
Девушка разочарованно вздохнула, полюбовалась своим отражением в зеркале, поправила платье и только тогда кивнула. Ей понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в своих чувствах и суметь правильно отделить настоящие от навеянных.