— Судя по фасону, лет сто, если не больше, — ответила я, рассматривая крой.
Пышные рукава, собранные у плеча мелкими складками, завышенная талия, которая начиналась почти сразу под грудью, сложные драпировки на юбке, ложащиеся тяжёлыми волнами, высокие воротники, закрывающие шею до подбородка, с тугими стоячими кантами. И наоборот — платья с глубокими декольте, треугольными или округлыми, такими открытыми, что я никогда бы не осмелилась их носить: они казались мне слишком смелыми, почти вызывающими для той жизни, к которой я привыкла. Я провела взглядом по ряду нарядов, отмечая про себя каждую деталь — крошечные пуговицы из перламутра, узкие шнуровки на корсажах, металлические застёжки в виде цветов.
Платья были красивыми. Бесспорно. Я видела, как в колеблющемся свете свечи бархат переливается от вишнёвого к тёмно-бордовому, как шёлк ловит искры и отражает их, как парча мерцает глухим, благородным блеском. Каждая ткань, каждый стежок, каждый бисер на обуви — всё говорило о мастерстве и богатстве, о времени и любви, вложенных в создание этих вещей. Я вдруг представила руки тех, кто их шил: терпеливые, умелые, с длинными иглами и катушками золотой нити. Но они казались мне не моими. Чужими. Слишком парадными, слишком старомодными, слишком… неудобными. Я мысленно примерила на себя эту пышную юбку, эти тугие корсеты, эти длинные шлейфы, которые нужно было носить с грацией, которой у меня не было, и почувствовала внутреннее сопротивление — тихое, но отчётливое, как предупреждение. Моя рука, ещё лежащая на бархате, показалась мне неподходящей к этой роскоши, слишком простой и повседневной.
— Они прекрасны, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал искренне, потому что они действительно были прекрасны. Я не лгала. — Но не для меня. Я чувствую себя в них чужой.
Слова вышли тише, чем я планировала, и я опустила руку, отступив на полшага от стеллажа. Платья остались висеть неподвижно, и в их молчании мне почудилось что-то вроде понимания — будто они сами знали, что я не та, кто их наденет, и не обижались на это.
Я повернулась к Лидии. Она стояла, замерев, и смотрела на платья с таким выражением, словно перед ней была сокровищница, полная не золота, а чего-то более ценного — истории, красоты, памяти. Её лицо, обычно бледное и спокойное, порозовело лёгким румянцем, который поднимался от шеи к скулам; глаза широко раскрылись, и зрачки её расширились, отражая золотые искры вышивки. Губы чуть приоткрылись, и я заметила, как она слегка облизнула их — машинально, почти неосознанно. Она не могла оторвать взгляда от тёмно-зелёного бархатного платья с серебряным поясом, который мягко поблёскивал в полумраке, и её пальцы, висящие вдоль тела, чуть подрагивали, словно им не терпелось коснуться ткани.
— Госпожа… — прошептала она, и в голосе её слышался благоговейный трепет, смешанный с изумлением. — Это же работа мастера Этьена. Я видела такие только на картинах. Они… они настоящие. Она перевела дыхание и добавила чуть слышно: — Я думала, их не осталось совсем.
Я смотрела на неё. На её руки, которые она всё-таки подняла и теперь держала на весу, не решаясь прикоснуться к зелёному бархату. На её плечи, слегка ссутулившиеся от привычки стоять в тени. На её платье — простое, сероватое, с потёртыми локтями и блёклым воротником, которое она носила уже несколько месяцев. И мне вдруг стало ясно, что эти наряды — для неё, что они созданы для её тонкой шеи, её бледных рук, её тихой грации.
— Они твои, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Лидия резко повернулась ко мне. Свеча в её руке качнулась, и тени метнулись по стенам, как испуганные птицы.
— Что?
— Я дарю тебе всё это, — повторила я спокойно, чувствуя, как внутри разливается лёгкое, тёплое чувство — не гордость, а скорее тихая радость от того, что я могу это сделать. — Платья, обувь, головные уборы. Всё, что здесь есть. Мне они не нужны, я не буду их носить. Но тебе они очень идут.
Я посмотрела на зелёное платье и представила, как Лидия будет в нём стоять на фоне окна, с книгой в руках или с чашкой чая, и этот образ показался мне таким правильным, что я улыбнулась уголками губ.
— Я не могу… — начала она, и в голосе её послышалось растерянное колебание. Она опустила руку, и свеча чуть наклонилась, капнув воском на каменный пол. — Это слишком дорого. Это ведь целое состояние. Я не могу принять…
— Можешь, — перебила я мягко, но настойчиво. Я сделала шаг к ней и положила руку на её плечо, чувствуя под ладонью теплоту тонкой ткани и лёгкую дрожь, которая пробежала по её телу. — Ты — дочь барона. Ты знаешь, как носить такие вещи. Ты умеешь себя держать. И ты заслуживаешь красивой одежды.