Может, и пожалела б его Устинья, когда не помнила ту, черную жизнь.
Не помнила, как Михайла на Аксинье женился, чтобы к царевичу ближе стать, не помнила, ЧТО он из ее сестры сделал, с какой ненавистью та на Устю смотрела…
Сейчас Устя понимает, не просто так оно было. Небось тогда уже Михайла ее любил, а Аксинья поняла все, шила-то в мешке не спрячешь. И – возненавидела.
Не мужа, хоть и странно это, но Михайлу-то она любила. А вот Устю возненавидела со всей силой души своей.
Радовалась, когда Устинья ребенка потеряла, когда ее в монастырь повезли, сияла от счастья… только вот злорадство сестрица потешила, а покоя не обрела. Не дожила она до Устиной казни, умерла раньше, и, зная Михайлу… не своей смертью сестренка умерла. Ой не своей.
Не иначе как грибочками отравилась.
А еще помнился Устинье шепот в темноте, и зеленые глаза помнились, и собственная боль, и ярость.
– Михайла, я тебя не раз уж прочь отсылала, и наново отошлю. Какая б судьба мне ни выпала, все лучше будет, чем с тобой.
– Полюбовницей, прислугой у сестры своей, и лучше?
– Последней нищенкой лучше, – жестко и равнодушно ответила Устинья.
У Михайлы лицо так исказилось, что она даже испугалась немного. Вот-вот бросится. Или еще как навредить попробует?
Но нет.
Опамятовался, взял себя в руки.
– Я тебе и эти слова припомню, боярышня.
– Запиши для памяти али зарубку поставь. – Устинья отмахнулась: – Да иди отсюда, свет не засти. Видеть тебя – тошно.
– Попомню я…
– Устя? Ижорский?
Никогда Устя так Илье не радовалась, как сейчас:
– Братик! А Михайла уходит уже!
– Ухожу, – подтвердил Михайла.
Развернулся на каблуках, да и дверью хлопнул.
– Чего ему надобно было? – Илья брови сдвинул.
– Бежать с ним уговаривал. И будут там мне молочные реки, кисельные берега.
– Вот еще не хватало! Устя, ты вещи собери, да домой поедем. Я тебе сказать хочу: что б там ни случилось, ты моя сестра родная, кто рот откроет – я поганые слова любому в глотку с зубами вколочу. А там и замуж тебя выдадим, как шум уляжется, хорошего мужа подберем, чтобы тебе по сердцу пришелся. Чего тебе тут делать? Я пока Аську навещу, а ты сундуки укладывай.
Устя носом хлюпнула.
Жива-матушка, да как же так оно получилось? Как же случилось-то, что она такого брата не знала, не ведала? А ведь таким он и в той жизни был, только аркан мешал, горло стягивал. Вот и вышло, как сложилось.
Чтоб той рунайке земля гвоздями оказалась!
Стерва подлая!
– Братик…
– Ты не реви, сестричка любимая, а собирайся. И не спорь даже, мы тебя дома рады видеть будем, Марьюшка моя уж по хозяйству вовсю хлопочет, пироги с рябиной затеяла. И варенье достали…
Устя рукавом нос вытерла. Нехорошо, да и пусть его!
– Братик… я не поеду никуда.
– Это еще почему?
– Потому как замуж она выходит. За меня.
Очень вовремя Борис из потайного хода появился. А за его спиной боярин Заболоцкий, ошалелый то ли от радости, то ли от царского поведения…
Впрочем, Илья от отца не отстал. Как стоял, так на пол и сел, только рот открывал, ровно карась, из воды вытащенный.
Устя с Борисом переглянулась – и брата отпаивать кинулась. Хорошо, вода в кувшине свежая, холодненькая…
Алексей Заболоцкий в палаты пожаловать не успел, тут же его к царю и провели. Боярин ему в ноги и кинулся:
– Государь, не вели казнить, вели миловать.
– Да я казнить тебя и не собирался, боярин.
– И дочку мою пощади! Умоляю, государь! Здорова она, просто…
– Просто ее булавкой ядовитой оцарапали. Ты сядь, боярин, разговор у нас хоть и не долгий будет, да сложный.
Алексей послушался, на царя поглядел вопросительно:
– Оцарапали, государь?
– Прости и ты меня, боярин, что плохую весть тебе скажу. Нет доказательств, кроме Устиных слов, да я им поверил. Не просто так ее оцарапали, Аксинья, твоя вторая дочь, за брата моего выйти захотела. Позавидовала сестре, вот и отравила ее ядом заморским, да случаем и воспользовалась. И мачеха моя ей в том помогла, и с Фёдором свела.
Алексей порадовался, что сидит. Хотя…
– Высечь бы ее. Всю жизнь она старшей завидовала. А та ее жалела, помогала, сюда взяла… вот она – благодарность бабская!
– Так и получилось, боярин. Плохая благодарность, ну уж какая есть.
– Дрянь! Выпороть бы ее, да не получится уж?