Рядом присел Паук, положил мою голову себе на колени и слегка погладил.
— Наконец‑то теперь ты, как старший, заботишься обо мне, — слабо улыбнулась я. Губы все еще плохо слушались и говорила я с трудом. Паук не удержался и улыбнулся в ответ.
— Как всегда полон оптимизма, Ларс. Что они с тобой сделали?
— А что они могли со мной сделать за попытку побега? Похвалили и пообещали бочку варенья и корзину печенья. Извини, трудно говорить и все тело болит. Отдохну немного, а ты присмотри за тем типом, — я кивнула. — Это он сунул мне гвоздь и рассказал о якобы попытке побега.
— Ах… — я успела ухватить Паука за руку.
— Потом. Не сейчас. Еще будет время. Пожалуйста, поверь мне. Просто присмотри, чтобы больше ничего не натворил.
— Я его все равно убью!
— Я помогу, но потом. Пожалуйста, поверь.
Видно я была убедительна. Паук успокоился и вернулся на место. Я снова устроила голову у него на коленях. Хорошо. Удобно. Почти как дома. Я нащупала его руку и крепко сжала. Жаль, что он не знает, что я девочка. С этой мыслью и уснула.
Пришла в себя я на удивление быстро. Будь я обычным человеком, точно провалялась бы сутки, а так уже через два часа была в норме. Все‑таки в магии есть и хорошее. Потом некоторое время лежала, пытаясь понять, почему я такая дура. Зачем мне надо было все это терпеть, если была возможность бежать? И даже Паука можно было оставить живым, а потом подкорректировать ему память. Кто для меня все эти рабы, многих их которых я откровенно презирала за их двурушничество, пресмыкательство, не упускающие ни единого шанса пнуть ближнего своего. Многие из них погибли бы, но не поделом ли? Чего я так стараюсь сохранить им жизнь? Возможно, я все‑таки действительно больше человек, чем сама о себе думаю, если стараюсь избежать таких крайностей и готова ради этого терпеть боль.
Но все это уже не имеет значение. Решение принято и отступить от него я уже не могу. Я пообещала, что больше не буду сомневаться, а значит и думать об этом не имеет смысла.
Зато следующее время до вечера доставили мне неизгладимое удовольствие. Паук, глядя на мою пантомиму, хохотал до слез, даже стражники похмыкивали, совершенно не вмешиваясь ни во что. Какая пантомима? Ну не собиралась же я прощать подонка, подставившего меня, вот для него и устроила концерт.
Мое общество явно заставляло его нервничать, и он вздрагивал всякий раз, когда звякали мои цепи, стоило мне шевельнуться. Он втягивал голову в плечи, оборачивался. Я, замечая его взгляды, многообещающе хмыкала, плотоядно улыбалась и, словно ненароком, чиркала себя по горлу ребром ладони. Подлец краснел, бледнел, но не смел отвернуться, пока я смотрела ему в глаза. Казалось бы, вот урок, сиди и бойся, но он опять не выдерживал и оборачивался на шум. Вот что страх с человеком… простите с кем? С каким человеком? Ладно, поправка, вот что страх с подлецом делает. На воображение я не жаловалась, а потому в следующий раз демонстрировала как душу его, потом как отрываю руки и ноги, потом… ну мало ли что придумает больная женская фантазия, если женщину разозлить? Оторвалась по полной, доведя парня к вечеру до нервного срыва.
Забыв про кандалы и цепи, он с воплем рванулся к реке, дернул нас всех, упал, а подбежавшим стражникам начал целовать ноги, ползая перед ними и крича:
— Заберите меня, пожалуйста, умоляю! Он убьет меня! Убьет! Я не переживу эту ночь, прошу вас, умоляю! — Вопил он, не обращая внимания на сыпавшиеся на него тумаки. Еле успокоили, теперь лежал и только поскуливал.
— Ты хочешь его убить? — со смешком повернулся ко мне стражник.
— Я? — искренне удивилась я. — Эй, парень, ты совсем спятил? Разве мне есть за что тебя убивать? Ты, разве сделал мне что‑нибудь плохого? Я убиваю только тех, кто мне сильно насолит.
В ответ тот заскулил сильнее. Бесплатное представление явно доставляло стражникам истинное наслаждение, потому они даже не сделали попытки перевести бедолагу на другую связку. Дали пару тумаков на прощание и отошли, оставив его лежать, тот только голову прикрыл руками и тихонько поскуливал.
— Ну ты даешь, Ларс, — протянул Паук. — Я тобой просто восхищаюсь.
А я себе противна, но в этом мире уже давно поняла, что прощать подлости нельзя. Никто этого не поймет и не оценит. Убивать я этого подонка не собиралась, просто противно было, но это не значит, что он должен уйти безнаказанным. Так что я довольно громко принялась рассуждать о том, какие темные тут ночи, что можно подойти к реке и утопить любого, или сломать ногу, что будет интереснее — та же смерть, но намного медленнее.