– Потому что это страшно, – выкрикнул он, отвернувшись. – Я не знаю, что там внутри, в этой машине. Я не хочу доверять своего ребенка какой-то бездушной железной технологии.
– Это не бездушная технология! – крикнула я в ответ. – Это достижения науки! Это надежда! Это свобода выбора! И, кстати, мы не будем первыми, кто будет использовать искусственную матку. Ею давно уже пользуются многие, а вы все тут про какие-то “души” говорите!
– Я не отрицаю науку, – ответил Гена, немного смягчив тон. – Но я считаю, что ребенок должен зарождаться естественно. Пусть это и звучит старомодно.
– Я не очень понимаю твою точку зрения, – ответила я, тоже понижая голос. – Но, знаешь, – я усмехнулась, – чего мы с тобой вообще завелись? Ведь наш спор чисто риторический. Мы спорим о том, как лучше вынашивать ребенка, которого еще нет…
Гена удивленно посмотрел на меня, а потом на его лице появилась улыбка.
– Ты права, – сказал он. – Мы увлеклись спорами.
И мы опять отправились к Гене.
Глава 7 Крымские открытия
Вечером раздался звонок мамы. Она видела сюжет о конференции, где выступали мы с Геной, и сразу начала расспрашивать обо всем подробно. Мы долго говорили, и я рассказала ей почти всё, опуская лишь интимные детали. Маме Гена понравился заочно – она сразу стала выспрашивать о нём и в конце концов
пригласила нас в Крым в любое ближайшее время. «Никаких отказов я не принимаю», – высказалась она.
Гена, слушая мой рассказ, неожиданно выразил горячее одобрение.
— Это было бы прекрасно, — сказал он, с улыбкой. — Я с удовольствием познакомлюсь с твоей мамой.
Я удивилась. Его энтузиазм показался мне слишком странным.
— Зачем тебе это? — спросила я, настороженно взглянув на него.
— Яра, мы же решили пожениться. Конечно, нам надо познакомиться с родителями.
Мамин дом стоял на солнечном склоне, с завораживающим видом на море. Небольшой, но очень уютный, с белыми стенами и террасой, окруженной цветущими кустами. Воздух пах морем и крымскими травами.
Мы телепортировались утром, когда солнце ещё не успело высоко подняться над горизонтом и прозрачная дымка окутывала море, смягчая резкие линии скалистого берега. Идти было недалеко. Ближе к дому, пышные кипарисы, зелеными свечами вытягивались к небу, их тёмная зелень контрастировала с бледно-розовым светом на востоке. Дальше, за небольшим садом с дикими фиолетовыми цветами, раскинулась синеватая гладь моря, пока ещё спокойная, словно огромная зеркальная поверхность, отражающая небо.
Мама встретила нас на пороге, обняла меня и с интересом посмотрела на Гену.
— Знакомьтесь, — сказала я. — Это Геннадий. А это моя мама Кира Станиславовна.
— Очень приятно, — сразу откликнулся Гена.
— И мне, — не осталась в долгу мама. — Проходите скорее, чайник закипел, напою вас горячим чаем.
Это очень кстати, потому что воздух был по-утреннему свеж, и я слегка продрогла.
Мама совершенно не изменилась с моего прошлого визита. Вообще мне казалось, что она не меняется уже лет двадцать. Все та же неброская красота, которую можно увидеть только приглядевшись, темно-каштановые, чуть темнее моих, волнистые волосы и не сходящий никогда загар. Загар этот словно говорил, что она очень много времени проводит на открытом воздухе. Любит гулять по изломанным скалами тропам над морем и возиться в саду.
За чаем мама, как настоящий следователь, атаковала Гену вопросами, но он на все отвечал спокойно. Оказалось, что его родители уже умерли, и ни братьев, ни сестер у него нет. На вопрос о выборе жизненного пути он неожиданно ответил:
— Генетика всегда манила меня, это ведь очень интересная наука, — в его голосе звучала искренняя увлеченность.
Я заинтересовалась:
— Разве у тебя, не как у всех, тестирования и приборы выявили наибольшую склонность?
— Нет, это был мой личный выбор, — ответил он.
Мне было удивительно слышать это. Никто из моих знакомых не шел по такому пути. Обычно склонность выявляли в районе четырёх, пяти лет, и дальше ребенок шел уже по определенной программе. Конечно, раз в несколько лет все перепроверяли, но чаще всего первоначальный выбор оказывался верным.