Он долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь что-то разглядеть, а потом произнес, – Хорошо. Везите ее ко мне.
Вика, подключенная к аппарату, была похожа на измученную куклу. Глаза, полные ужаса, смотрели в пустоту, а губы, бескровные и потрескавшиеся, пытались прошептать нечто невнятное. Трубка, выходящая изо рта, добавляла картине еще больше ужаса.
– Вика, послушай меня, – начал Геннадий, его голос звучал тихо и спокойно, словно он разговаривал с испуганным ребенком. – Ты понимаешь, что происходит?
Девушка едва заметно кивнула. По ее щеке катилась слеза.
— Мы можем попытаться помочь тебе. Но это экспериментальная методика, и мы не знаем, что получится в итоге. Если все пойдет хорошо, твои легкие восстановятся, но, если нет… – он замолчал, давая ей возможность понять весь риск. – Если все пойдет не по плану, ты можешь умереть. Другой вариант — ты можешь жить, как сейчас — с трубкой в горле.
Вика, словно отчаянно пытаясь отвергнуть этот ужасный выбор, замотала головой, из стороны в сторону.
– Тише, – Геннадий коснулся ее руки, пытаясь успокоить. – Если ты согласна рискнуть, то мы можем прямо сейчас начать. Чем меньше времени ты проведешь в этом состоянии, тем легче все должно пройти.
Вика отчаянно закивала, давая свое согласие.
Скорая телепортировала нас до двери лаборатории. Там уже ждал предупрежденный заранее Егор.
— О, правительство выделило нам нового андроида для экспериментов?! — пропел он, иронично изогнув бровь. — Отлично, старого мы как раз сожгли на днях, заносите в барокамеру.
— Егор, помолчи, – одернул его Гена, – Вика, не обращай внимания, это у нашего Егора юмор такой.
Вика подписала все бумаги.
– Постарайся расслабиться, все будет хорошо. Сейчас мы дадим тебе снотворное, и когда проснешься, ты снова сможешь дышать самостоятельно, – успокаивал ее Гена.
Они отключили аппарат ИВЛ и осторожно погрузили Вику в амниотический раствор. Мы отпустили скорую, и началась настоящая работа. В этой сложной симфонии науки я была лишь наблюдателем, и тяжесть напряжения, накопившаяся за последние часы, вдруг отпустила меня. Тело словно наполнил теплый песок, и я не смогла противиться нахлынувшей усталости. Сон, мягким покрывалом, укутал меня. Проснулась я от истошного крика.
– Что с ней?! – я дернулась, пытаясь сообразить, что происходит.
– Воздух в первый раз заполняет легкие, – ответил Егор, с нескрываемым восторгом в голосе. – Теперь мы точно узнаем, что чувствует младенец при рождении.
Мужчины сияли, радуясь так успешно проведенной операции.
Однако, это был только первый этап лечения. Теперь в дело вступали наши симбионты. Девушка лежала в реанимационной палате опутанная датчиками, которые следили за малейшим изменением ее состояния.
— Вика, что произошло? Это же был не несчастный случай? — я присела на стул рядом с кроватью и взяла ее за руку. Рука была мокрой и холодной.
— Понимаешь, у нас же все было хорошо. Он так красиво добивался меня. Цветы, подарки, водил в интересные места. Я влюбилась. Мы общались каждый день по несколько часов. Раз в неделю, а то и чаще, находили время и прыгали друг к другу. Потом, не сразу, как-то постепенно, у него все меньше и меньше оставалось свободного времени для наших встреч. Затем мы перестали созваниваться ежедневно. А потом он заблокировал личный телепорт, и когда я прошла через общедоступный узнала и причину. Встретила его с другой. Они шли, держась за руки, и он даже не заметил меня. Я была в таком ступоре, что не могла сначала осознать, что произошло. Потом, уже здесь, вернувшись, я поняла, что моя жизнь закончена, все. Дальше ничего хорошего уже не будет.
А потом, когда уже я надышалась этой гадостью, мне стало так больно. Физически больно. Я и думать про него забыла. Я забыла про все, хотела только, чтобы мне помогли, избавили от этой боли. Но изменить уже было ничего нельзя. Жить в инвалидном кресле с трубкой в горле…после того, как я жила… Это казалось концом всего. Если бы не ваши разработки… – ее голос дрогнул и непрошенные слезы потекли по щекам.
— Вика, милая Вика. – я обняла девушку стараясь передать сочувствие, – Что говорить, ты ведь и сама все понимаешь. Сколько тебе? Двадцать три?
— Двадцать два, – тихо прошептала Вика с ноткой отчаяния в голосе.