— Кай вечно ворчит, что я трачу слишком много на еду, — усмехнулся Фенрир, принимаясь за свою порцию с видом знатока. — Говорит, что это непрактично и что мы должны сосредоточиться на «сути», а не на «вкусовых излишествах».
— Кай? — осторожно переспросила я, откладывая ложку.
— Мой брат. — он поморщился, как будто съел что-то кислое, но в его тоне не было настоящей злобы, скорее привычное раздражение. — Вечно всё контролирует, везде суёт свой нос. Считает, что мы, братья, должны питаться «функционально», как он выражается. То есть без всякого намёка на удовольствие.
Разговор как-то сам собой завязался, подхваченный течением этого невероятного обеда. Сначала мы говорили о еде, потом плавно перешли на то, какие предметы в академии самые скучные (единогласно сошлись на «Истории магических законов» мэтра Ворнуса, который мог усыпить даже самую живую тень), потом начали вспоминать самые бесполезные и нелепые заклинания, которые нам встречались.
— Я однажды видел, как один студент на втором курсе пытался заклинанием «Абсолютной чистоты» чистить зубы, — с абсолютно невозмутимым видом сообщил Фенрир, отпивая из хрустального бокала нектар цвета лунного света. — Закончилось тем, что у него всю неделю изо рта пахло мятой и серой, а зубная эмаль блестела так, что в солнечный день ослепляла прохожих.
Я фыркнула, пытаясь сдержать смех, а потом не выдержала и рассмеялась — громко, искренне, закинув голову. И сама удивилась этому звуку. Я не помнила, когда смеялась в последний раз так свободно.
— А я... — вдруг решилась я, чувствуя, как странная, почти забытая раскованность опутывает меня, словно тёплое, мягкое одеяло. — Я в детстве, лет до десяти, каждый вечер пыталась «призвать» свою тень, стоя перед большим зеркалом в прихожей и корча самые ужасные рожицы. Думала, может, она просто стеснительная и ждёт, когда мы останемся одни, чтобы выйти и подружиться.
Фенрир рассмеялся — низко, грудью, и этот звук был таким же тёплым и приятным, как и всё в этой комнате. Его смех отозвался эхом в тишине, и на мгновение даже тени в углах показались менее угрожающими.
— И что, сработало? — спросил он, с интересом наклонившись вперёд.
— Нет, — я сделала самое трагическое лицо, какое смогла. — Никакой тени. Зато мама как-то раз застала меня за этим представлением, решила, что у меня нервный припадок, и чуть не вызвала целителя. Пришлось объяснять, что я просто... очень стараюсь.
Мы снова засмеялись оба — уже вместе, и этот смех казался самым настоящим волшебством в этой волшебной комнате. И вот так, за смехом и разговорами о всяких пустяках, время начало таять, как сахар в горячем чае. Я рассказывала ему о книгах, которые любила читать дома, о старых сказках о магах, у которых не было теней, но были добрые сердца. А он, к моему удивлению, рассказывал о своём детстве — о том, как они с братьями пытались приручить дикого грифона на заднем дворе их родового поместья и чуть не лишились своих теней, когда разгневанная мать-грифониха вернулась; о том, как Люциан постоянно их разыгрывал, заставляя собственные тени петь глупые песни.
Я ела изысканную еду, которая таяла во рту, пила нектар, похожий на жидкий жемчуг, со вкусом мёда и каких-то неизвестных цветов, и смеялась над историями человека, которого ещё вчера боялась даже в глаза поднять. И самое удивительное — мне было спокойно. Не просто безопасно, потому что он был силён и мог защитить. А по-настоящему спокойно и легко. Я не думала о том, что я Пустая, не выискивала в его взгляде скрытую насмешку, не боялась, что скажу что-то не то или неправильно воспользуюсь вилкой. Я просто была собой. И этого, казалось, было достаточно.
Мы и не заметили, как за стеклянной стеной сияние дня сменилось глубоким бархатным сумраком ночи. Светящиеся рыбы и медузы стали ярче, их движения — более плавными и таинственными, окрашивая комнату в густые синие, зелёные и фиолетовые тона. Звёзды на потолке загорелись ярче, и одна из них — я была почти уверена — прочертила короткий след.
Фенрир вдруг замолчал на полуслове, посмотрел на меня — действительно посмотрел, как будто видя впервые за несколько часов. Его взгляд скользнул по моему лицу, ещё хранящему следы улыбки, по расслабленным плечам, по рукам, спокойно лежавшим на столе.
— Уже вечер, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление.
Я вздрогнула, словно очнувшись от прекрасного сна, и посмотрела на хронометр, почти незаметный в стене. Его стрелки показывали восемь. Мы просидели здесь почти четыре часа. Четыре часа! Целая вечность.