— А ты не перерос? — рискнула я спросить, тут же пожалев о своей дерзости.
Он наконец повернул ко мне голову, и в его глазах, цвета грозового неба, вспыхнула озорная, живая искорка, преображая всё его суровое лицо.
— Если бы я перерос, — сказал он, притворно задумчиво, — Я бы не таскал сюда девушек, которые имеют привычку падать в самых неожиданных местах и в самое, казалось бы, неподходящее время.
Я покраснела так, что, наверное, могла бы посоперничать с местными алыми розами, и уткнулась взглядом в ближайший куст с цветами, напоминавшими хрустальные колокольчики, которые тихо звенели от нашего приближения.
— Я не специально, — пробормотала я в свои ноги. — Это они...
— Знаю, — он снова усмехнулся, и этот низкий, грудной звук согревал меня изнутри, как глоток горячего чая в стужу. — В этом-то и есть твоё уникальное обаяние, Элис Вейн. Полная, абсолютная и совершенно искренняя непредсказуемость. Ты — как тот самый источник. Со стороны кажешься спокойной и прозрачной, но в глубине бурлит что-то своё.
Мы дошли до источника и остановились на краю его чаши, выточенной из цельного куска горного хрустала. Молча смотрели, как его воды переливаются и струятся, показывая искажённые, текучие образы наших лиц — его уверенного, с чуть насмешливым прищуром, и моего — растерянного, с широко раскрытыми глазами и растрёпанными ветром волосами.
— Спасибо, — тихо сказала я, глядя на наше дрожащее отражение. — Что вмешался на плацу. И... что пошутил. При всех.
— Пустяки, — он пожал плечами, и в его движении была какая-то хищная грация. — Мне надоело наблюдать, как они строят из себя стаю пищащих грызунов, решивших, что мир принадлежит им. Иногда нужно просто мягко намекнуть, что у самого беззащитного на вид пищащего грызуна может оказаться неожиданно большой и зубастый друг.
— Твоя тень... — я запнулась, подбирая слова. — Она не всегда такая... свирепая? Как в тот раз в коридоре.
Его лицо на мгновение стало серьёзным, маска беззаботности исчезла.
— Она — это я. Не больше, не меньше. Просто та часть меня, которую я не всегда показываю миру. Как и у всех. Тень Ариэль — не всегда изящная и кроткая лань. Иногда она бывает упрямым и бодающимся оленем, готовым пойти в атаку. А тень Люциана... — он снова усмехнулся, но на сей раз с лёгкой долей раздражения. — Его тень и вовсе предпочитает не показывать свою истинную форму, прячась за бесконечными масками.
Мы снова пошли, на этот раз углубляясь в самую чащу сада, где ветви древних деревьев сплетались над нашими головами в зелёный, живой собор, пропуская лишь отдельные лучи света, которые падали на землю золотистыми пятнами.
— А твоя? — вдруг спросил он, и его вопрос повис в воздухе между нами, острый, неожиданный и перекрывающий все остальные звуки.
Я замерла на месте, словно вкопанная. Сердце упало куда-то в ботинки.
— Моя? — глупо переспросила я, чтобы выиграть секунду, минуту, вечность.
— Тень. Ты же не думаешь, что я всерьёз верю в эту официальную чушь про «Пустоту»? — он остановился и посмотрел на меня прямо, его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, лишённым всякой игры. — Никто не бывает пустым, Элис. Всё в этом мире, от песчинки до звезды, имеет своё отражение, свою обратную сторону. Даже тишина — это лишь отражение звука, его память и обещание.
Я сглотнула, чувствуя, как по моей спине бегут ледяные мурашки, смешанные со странным жаром.
— Но у меня её нет. Никто её никогда не видел. Никогда.
— Возможно, они просто смотрят не туда, — он сделал шаг ко мне, и расстояние между нами сократилось до пары дюймов. Я почувствовала исходящее от него тепло, как от печки, и лёгкий, пряный запах его кожи — смесь дневного ветра, хвои, дыма и чего-то неуловимого, чисто мужского, опасного. — Или смотрят не тем взглядом. Они ищут снаружи то, что всегда было внутри.
Он пристально смотрел на меня, и мне казалось, что он видит не моё лицо, не мои испуганные глаза, а что-то за ними. Что-то глубоко внутри, в самой сердцевине того, кто я есть.
— Я... я не знаю, о чём ты, — прошептала я, теряя дар речи под тяжестью его взгляда, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Он медленно, почти невесомо, протянул руку. Его пальцы, длинные и сильные, коснулись моего виска. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но обжигающим, словно он касался не кожи, а самых оголённых нервов.
— Здесь, — тихо, почти шёпотом, сказал он, и его голос приобрёл странный, резонирующий оттенок. — Она не снаружи. Она внутри. Я чувствую её... эхо. Словно отзвук далёкого зова.