— О, смотрите, у нее есть голос! — с притворным восторгом воскликнул кто-то. — Думала, мы только и ждем, чтобы ты нам приказала? Наконец-то проявила характер!
И началось. Они действовали по очереди, словно отработанным ритуалом. Тень-барсук начала тыкаться мордой в мои лодыжки, пытаясь сбить с ног. Я отпрыгивала, прижимаясь к стеклу. Тень-ящерица Лилы ловко забралась по стене и свесилась прямо надо мной, с нее капала на волосы и лицо какая-то липкая, холодная субстанция, пахнущая озоном и статикой. Они не причиняли сильной физической боли — только унижение. Постоянное, методичное, разъедающее душу, как кислота. Они смеялись, а их тени издавали странные, похожие на человеческий смех звуки — обезьяна хохотала, ящерица шипела-хихикала, барсук хрюкал.
— Может, споешь нам? Или станцуешь? — сладко предложила Лила, подперев рукой подбородок. — Раз у тебя нет тени, чтобы показывать фокусы, развлеки нас как-то иначе. Прояви изобретательность!
Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара, уйти в себя. Слезы подступали к глазам, горячие и предательские, но я изо всех сил сдерживала их. Плакать перед ними — означало проиграть окончательно, отдать им последние крохи своего достоинства. Но сил терпеть уже не оставалось. Отчаяние, густое и черное, сжимало горло, мешая дышать. Я мысленно звала на помощь, но кого? Ариэль, которая презирала мое существование? Преподавателей, смотревших на меня как на экспериментальный образец? Сторожа? Никто не придет. Никто и никогда не приходил.
«Все, — пронеслось в голове, ясное и безрадостное. — Это конец. Они сломают меня. Здесь и сейчас. И никто даже не узнает».
В этот самый момент, когда казалось, что тьма окончательно поглотит меня, из дальнего, неосвещенного конца коридора донесся звук. Низкий, хриплый, полный такой дикой, неконтролируемой ярости, что у всех, включая их тени, кровь застыла в жилах.
— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОИТ?
Они все разом замерли, как стая грызунов, заслышавшая крик ястреба. Даже их тени окаменели на полпути к очередной пакости. Я осмелилась открыть глаза.
Из темноты, как материализовавшийся гнев, возник парень. Даже в полумраке, подернутом синевой ночи, он казался нереально прекрасным и чуждым. Его светлые, почти белые волосы были убраны в небрежную, но безупречно сидящую стрижку, которая лишь подчеркивала безупречные, резкие черты его лица. Высокий, с мощными плечами атлета, он был облачен в простую черную униформу Академии, сидевшую на нем так, будто это был шедевр портного искусства. Но вся эта внешняя гармония была взорвана изнутри тем, что бушевало вокруг него.
Его тень. Огромный, полупрозрачный волк-оборотень. Она не просто материализовалась. Она была самой сутью ярости. Чудовищного размера, с пастью, оскаленной в беззвучном рыке, из которой капала фосфоресцирующая слюна. Ее когти, длинные и острые, как клинки, впивались в каменный пол, оставляя глубокие борозды и с треском высекая искры. От Фенрира и его тени исходила такая волна чистой, необузданной силы, что воздух в коридоре звенел, а витражи в окне слегка дребезжали.
— Я... мы... мы просто... — начал было запинаться Марк, и его голос сорвался на фальцет. Его обезьяна, вся съежившись, с визгом забилась за его ноги, пытаясь спрятаться.
— Я задал вопрос, — парень не повысил голос, но каждое его слово било по нервам, как молот. Его взгляд, цвета грозового неба, медленным, тяжелым движением скользнул по каждому из моих мучителей, и каждый под этим взглядом невольно съеживался. — Что. Вы. Тут. Делаете?
Лила, бледная как полотно, с трясущимися руками, попыталась выдать что-то вроде улыбки.
— Фенрир, мы просто... посвящали новенькую. Знаешь, традиции группы... Ничего серьезного...
— Вижу, — его голос был холоднее льда. Он перевел взгляд на меня. На мои растрепанные волосы, на дрожащие руки, вцепившиеся в учебник, на, должно быть, абсолютно испуганное и униженное выражение лица, на липкие следы на щеке от тени-ящерицы. В его глазах что-то мелькнуло. Что-то темное, стремительное и по-звериному опасное. — По-моему, ей это «посвящение» не по душе.
Он сделал один-единственный шаг вперед. Его тень-волк издала короткий, оглушительный рык, от которого задрожали стены. Мои одногруппники инстинктивно, как одно целое, попятились, прижимаясь к противоположной стене, их тени жались к ним, издавая жалкие звуки.
— Убирайтесь, — тихо, но с такой силой, что слова врезались в память, произнес Фенрир. — Пока я не решил, что с вами сделать.