В ее глазах, как мне показалось, блеснули слезы, она выпила едва ли не полбокала залпом и замолчала. А потом сказала каким-то отчаянным голосом: «Если ты мне купишь…», опять помолчала и добавила: «Если ты снимешь надолго квартиру мне и сыну, то я буду самой ласковой и послушной любовницей»
Мне казалось, что я понимаю слова женщин, но этой ситуации я не могу понять. Она полчаса назад сказала, что она не шлюха и будет спать только с тем, кого по-настоящему полюбит. Тогда выходит, что это признание в любви, но признание в любви — это не выпрашивание квартиры в обмен на секс, ее слова — это предложение стать содержанкой. Но если покупка может быть заменена съемом квартиры, то это не расчет содержанки, а уже отчаянная просьба, мольба, я отдамся тебе, сделаю все, что ты хочешь, только спаси, даже не спаси, дай мне хоть на какое-то время вздохнуть свободно.
Я ничего не отвечаю, я действительно не знаю, как отвечать. Я от нее никакого добра по отношению к себе никогда не видел, но она и не была обязана что-то давать мне, я ей тогда не понравился, она полюбила другого и вышла за него замуж. Тем не менее, мне ее очень жалко, и в то же время поперек жалости в глубине души начинают шевелиться мерзкие мысли воспользоваться ситуацией. Я давлю эти мысли и просто жду, что она скажет дальше, не кончится ли это все просто пьяными слезами.
И, действительно, к этому вроде бы шло. У нее появились слезы в уголках глаз, но при этом она не всхлипывала, не закрывала лицо руками, вообще не издавала звуков. Потом выпила еще и произнесла совсем отчаянным тоном: «Я буду послушной любовницей, даже если ты только попытаешься мне помочь и будешь выслушивать и жалеть меня». Это было бы уже почти объяснением в любви, если бы не ее отчаянный голос, и порядок, в котором шли ее предложения.
К этому времени не только она, но и я уже чувствовал опьянение. И чем больше я пьянел, тем сильнее становилось желание. Даже не совсем желание, скорее не похоть, а некое совсем неуместное ощущение победы над той единственной оставшейся женщиной, которая не ответила на мои чувства. Пусть с тех пор прошло шестнадцать лет, но все же… Трезвая часть меня просто кричала против этих чувств. Я, конечно, неоднократно спаивал женщин, но это сопровождалось танцами и шутками, воспользоваться опьянением, смешанным с отчаянием — это почти изнасилование. Моя трезвая половина также спрашивала меня: «Неужели ты забыл о своей жене, о твоей близости с ней, о пяти годах, прожитых вместе, о тех испытаниях, через которые ты с ней прошел, чтобы завести ребенка?». И еще ехидно намекала, что я, проживший восемь лет под чужим именем, могу не справиться с тем обманом, с которым справляется немалая часть женатых мужчин моего возраста с куда более простыми биографиями. Мы слишком близки с Ирой, она слишком чувствительна к оттенкам интонаций моих речей, а у Иры и Лены слишком много общих знакомых. И даже, если я смогу обманывать обеих женщин, то я потеряю самое дорогое, что я приобрел, вернувшись в Россию. Но вопреки всем этим рассуждениям моя рука потянулась к Лениной руке, и она не отдернула руку, а, наоборот, легонько прижала ладошку к моим пальцам.
Надо что-то решать, по меньшей мере надо разобраться в себе, что во мне говорит больше — вспыхнувшее желание, жалость к ней, благоразумие, которое советует проводить до дома женщину, которую когда-то любил, а потом забыть об ее просьбах, да и о ней самой. Всем помочь невозможно, я предприниматель, а не благотворительная организация.
Я беру тайм-аут. Я говорю, что сейчас мы выпьем кофе, я расплачусь по счету, и мы уходим, и около ее дома я отвечу на все ее слова.
Она теряется, она не ждала такого ответа. На ее лице недоумение, возможно, она жалеет о своих последних словах, может быть, о всех своих словах, но ей очень интересно услышать ответ. Если бы я хотел сделать ее своей любовницей или, наоборот, отказать во всем, я бы ответил здесь. Она явно не понимает, зачем я откладываю ответ.
После этого мы оба замолкаем. Я прошу два кофе, счет и вызвать мне такси. Мы молча пьем кофе, я мучительно думаю, что мне делать, и решаю, что хоть раз в своих отношениях с женщинами приму благородное решение. Она получит свою двухкомнатную квартиру, но больше меня не увидит, разве только случайно на улице или в каком-то публичном месте, ее квартирой займется мой агент.