— Я спросила, как там Линда.
Слабо улыбнувшись, я отставила кружку.
— Всё хорошо. Она на визажиста учится, работает в кофейне. Живёт с парнем, вроде собираются пожениться.
— Это хорошо, — ответила мама. — Ну а ты?
Я перевела на неё удивлённый взгляд.
— Что я?
— А ты так ни с кем и не встречаешься после Бобби?
К счастью, я научилась уходить от разговоров до того, как станет больно.
Я покачала головой:
— У меня куча дел. Учёба, работа… Где взять время?
Все вокруг будто двигались вперёд, менялись, создавали что-то своё.
А я всё так же барахталась между прошлым и настоящим, не понимая, где мне место.
Она вздохнула:
— Знаешь, в прошлом месяце ко мне заходила Саманта. Она говорила, Даниэль приехал. Вроде как навсегда.
— Ты помнишь его?
Ооо, ещё как мне бы забыть, подумала я.
— Да, мам, конечно, помню.
— Так вот, она принесла мне конверт. Забыла отдать. Когда Даниэль ушёл в армию, он попросил её передать тебе письмо. Но оно потерялась, а нашлось только сейчас. Удивительно, да?
Сердце пропустило удар. Мир вокруг будто остановился — звуки, запахи, движение.
Я ошарашенно уставилась на неё.
— Письмо, которое потеряла и через семь лет нашла?
Она поправила очки:
— Да, всё так.
Я застыла.
— Мама, если ты сейчас шутишь, то это не смешно.
— Зачем мне это? — она нахмурилась. — Сейчас принесу. Саманта так расстроилась, если честно. Но я её успокоила: скорее всего, он связался с тобой по телефону или в сети.
Она пожала плечами. Я, не веря, смотрела, как она достаёт из комода в коридоре конверт. Он пожелтел и немного смялся. Протянув его мне, она сказала:
— Может, конечно, это и не важно. Но если оно нашлось сейчас — значит, так надо.
Воздух вокруг стал густым, как сироп.
Я смотрела на конверт, а время будто провалилось сквозь меня. Сердце колотилось слишком громко, так что я едва слышала мамины слова.
— Ники, что с тобой? Ты прямо побледнела, — она торопливо встала и подошла. — Он писал тебе тогда не просто. Ведь так?
Я вздохнула.
— Мам… я пойду, мне нужно побыть одной, — и, взяв его, направилась к себе.
Семь лет я жила, убеждая себя, что он — ошибка, которую нужно забыть. И вдруг — письмо.
Мне совсем не хотелось открывать его. Но ещё меньше оставлять нетронутым.
Что бы там ни было — я должна знать. Мне важно понять, почему у нас ничего не вышло.
Рей:
Вот это да…
Я захлопнул дневник и тяжело выдохнул. То, что я только что прочитал, не укладывалось в голове.
Что это вообще было — мистика, случайность, наказание? Письмо в пустоту? Или… надежда?
Мне нужно было отвлечься, хотя на самом деле — хотелось только одного: понять, что там дальше.
Поэтому, несмотря на усталость, я провёл ладонью по обложке, снова открыл и продолжил читать.
Глава 12
Даниэль. Семь лет назад. Флорида. г. Сарасота.
На праздники мы с ребятами укатили в другой город. У родителей Мерфи там небольшой домик. Несколько дней подряд гудели на озере. Девчонки были с нами. Я помирился с Рут. Даже Тревис взял девушку.
День тёк за днём, будто растягивался сам по себе.
Мы просыпались поздно, с запахом дымящихся углей и громким смехом Мерфи, который первым вываливался на веранду в одних шортах.
К воде ходили босиком. Озеро было гладким, как стекло, и отражало небо до самого горизонта.
Девчонки кричали, когда Тревис тащил их на плечах в воду, а я с Мэтом гонял волны доской.
Даже Рут — эта язва — казалась спокойнее рядом с природой: лежала на понтоне, щурила глаза на солнце, болтала ногами над водой.
Это были редкие дни, когда мы не думали ни о школе, ни о будущей жизни, ни о том, куда нас всех унесёт.
Просто утро, озеро и мы — трое идиотов, которые почему-то верили, что это продлится вечно.
Хэллоуин прошёл как надо. Я специально исчез из дома, чтобы не пересекаться с ней. Год назад они с Лин устроили настоящий бедлам — сделали из дома настоящий замок Дракулы, а потом неделю убирались. Я смотрел с ними фильмы. И воровал у них конфеты повкуснее. Я улыбнулся, вспомнив её в том костюме.
Это было настолько нелепо, что я до сих пор ухмыляюсь, когда вспоминаю тот вечер.
Она вылетела из-за двери в огромном белом костюме кролика — пушистые уши, лапки, хвостик, всё как положено.
Правда, вся была испачкана красной краской — «кровавый пасхальный заяц», как она это назвала.
Только вместо милой звериной морды — её надутое, злое лицо, выглядывающее из прорези.