— Я решила, что ты выбрал жизнь без меня. Ты ведь обещал, что зайдёшь. Вспомни наш разговор.
Я нахмурился:
— Ты сказала: если не зайдёшь перед отъездом, я буду знать, что ты выбрал второй вариант.
Я до сих пор вижу, как она стояла, сцепив пальцы, держась за своё хрупкое достоинство из последних сил:
«У тебя два варианта, Роберт.
Что бы ты ни выбрал — я приму.
Но за тобой бегать не стану — умру, но не стану.
Так что выбирай внимательно».
Тогда я просто рассмеялся, притянул её к себе и закружил так, что она вскрикнула.
Как будто мог быть хоть какой-то другой выбор, кроме неё.
— Первым вариантом была я, — продолжила она. — Ты не зашёл. А я не получила твоего письма. Вот так… Мы просто жили семь лет, думая, что каждый пошёл своей дорогой.
Я выдохнул и снова обнял её.
— Кролик, чёрт возьми… Это что, злой рок? Или проклятье? Я ведь мучал себя, умирал, зная, что тебя обнимает другой.
— Прости меня, Даниэль, — прошептала она. — За мою гордость. За то, что вела себя как идиотка, когда любовь всей моей жизни жила рядом со мной в моей же квартире. Я ведь до сих пор тебя люблю.
Эти слова попали точнее любого выстрела. Мир внутри меня качнулся, будто пол ушёл из-под ног. Я столько раз представлял этот момент — и каждый раз он заканчивался иначе: смехом, презрением, пустотой. А сейчас я видел перед собой женщину, которая боялась, дрожала, но всё равно говорила правду. Ту самую правду, о которой я мечтал ночами, стиснув зубы в казарме. Но теперь я не знал, имею ли право принять её.
Она заглянула в мои глаза. Я поджал губы. Что ей ответить? Я уже не тот Даниэль, что был. Сейчас я и сам не знал, кто я.
— Ники… — я ладонями обхватил её лицо, притянул ближе и упёрся лбом в её.
Мне хотелось забрать её себе — как тогда, семь лет назад, когда она пахла солнцем и свободой. Хотелось прижать и не отпускать. Но рядом находился Он — тот, кто жил во мне после войны, тот, кто питался моим гневом. И я знал: если она останется рядом, ему будет достаточно одного моего срыва, чтобы сломать всё. И я сделал единственное, что мог для её безопасности — разбил то, что осталось от собственного сердца.
— Мне так жаль, Кролик. Мы правда потеряли эти годы, и их уже не вернуть. Но ты будешь счастливее без меня.
Она взглянула на меня:
— Нет, Даниэль. Всё это время я была несчастной. Я не могла тебя забыть. Постоянно просила Лин показать хоть одно твоё фото из армии — просто чтобы убедиться, что ты жив, что у тебя всё нормально. Надеялась, что когда-нибудь ты приедешь и скажешь: теперь я всегда буду рядом.
Она вцепилась в меня и зарылась лицом в мою форму.
— Не гони меня, прошу…
Я гладил её волосы, не зная, как поступить.
Она бросит тебя сама, как только увидит настоящего.
Сделай это сейчас.
Пусть будет больно.
Но она будет в безопасности. — шептал голос.
Я поморщился, словно от боли, а потом оторвал её от себя. Посмотрев в глаза, твёрдо сказал:
— Нет, Кролик. Я не для тебя. Ясно? Мы можем быть друзьями. Но не больше.
Внутри скручивался узел. Мне не хватало воздуха. Я любил её, сколько себя помню. Но любить значит отпустить. Ради неё. Ради её безопасности.
Она отстранилась. Слёзы катились по лицу. Она кивнула, вытирая их, и, повернувшись, пошла прочь.
— Ники! — крикнул я, но она уже зашла в лифт.
Я смотрел на закрывающиеся двери, как на финальный удар. Её силуэт исчез в металлической щели, а вместе с ним — последние семь лет надежды. Руки дрожали, дыхание сбилось, и в груди разлилась пустота, такой глубины, что её невозможно было заполнить ничем — ни злостью, ни отчаянием, ни памятью.
Как только двери полностью закрылись, я со всей силы ударил по каталке. Она откатилась к другой стене.
— Почему… — проревел я от бессилия. — Для чего мы любим друг друга, если не можем быть вместе?
Ответов не было. Только боль, тянущая вниз, как камень. Я опустился на стул, сжал голову руками и впервые за долгое время понял, что устал до тошноты — от чувств, от надежды, от самого себя. Но сильнее всего — от любви, которая должна была спасать, но стала моим проклятьем.
Глава 17
Николь. Семь лет назад. Флорида. г. Сарасота.
Сидя на стадионе, я постепенно приходила в себя.
Скамейка подо мной была прохладной, будто специально тянула жар из моего тела. Я сидела, обхватив себя руками, чувствуя, как каждая эмоция внутри меня завывает, как раненый зверёк. Стыд всё ещё обжигал кожу, будто меня облили кипятком. Но тишина стадиона была спасением — пустые трибуны ни о чём не спрашивали и не шептались за спиной. Они просто были рядом, позволяя выдохнуть.