Домой я не пошла — мама начнёт расспрашивать. Лин ушла одна, у неё впереди экзамены, а баллов до пятёрки не хватает, нужно подготовится.
Я была рада, что Лин не стала расспрашивать и лезть в душу. Она просто… понимала. И от этого становилось легче.
Потому что если бы я открыла рот и сказала правду — «прости, я не удержалась и повисла на твоём брате» — она бы меня возненавидела.
А это… я бы просто не пережила.
Я даже не заметила, как ко мне подошёл Даниэль и сел рядом.
Он двигался так тихо, будто боялся меня спугнуть. Я почувствовала его тепло раньше, чем увидела краем глаза. Это было так знакомо, так по-детски успокаивающе, что меня даже обожгло от внезапной слабости. Но гордость не позволила повернуть голову слишком быстро.
Я взглянула на него и отвернулась.
— Кролик, ты как?
Я пожала плечами.
— Нормально. Если не думать о том, что вся школа считает меня сучкой, то всё хорошо, — невесело улыбнулась я.
Он протянул руку и привлёк меня к себе.
— Запомни, Кролик. Я никому не позволю тебя обижать. Ясно? Ты моя. Я сотру их с лица земли, если надо, откажусь от всех — только улыбайся мне, как прежде.
Он осторожно провёл пальцами по моим губам.
— Видео исчезнет так же, как появилось. А ты снова будешь улыбаться. Больше никто не посмеет не то что подойти — даже смотреть в твою сторону. Ники, я тебе обещаю: я всегда рядом.
Он говорил тихо, почти сдержанно, но от этой сдержанности мурашки пробежали по коже. В его голосе было что-то такое… не подростковое. Взрослое. Опасное. Как будто он не просто обещал — а клялся. И внутри меня что-то болезненно дёрнулось от того, что кто-то впервые встал за меня вот так. Не словами, а всей своей сущностью.
Он обнял меня крепче и зарылась носом в мои волосы.
— М-м-м… хочу мороженое. А ты?
Я рассмеялась и кивнула.
— Тогда пошли. Я угощаю.
День будто сменил окрас. Мир, который утром казался серым и колючим, вдруг стал мягким и живым. Мы шли по городу, и мне казалось, что каждый порыв ветра подталкивает нас ближе. Он шутил, рассказывал истории про школу, а я ловила себя на том, что впервые за долгое время искренне смеюсь. Смех выходил легко, почти без контроля — будто кто-то открыл кран и выпустил всё напряжение.
Мы провели всё время в парке на набережной: ели мороженое, катались на колесе обозрения, бродили по пляжу. Мы были рядом. Лёжа на берегу, мы прижимались друг к другу и не отрывались от губ. Я гладила его волосы, смотрела в стальные глаза, ловя каждый миг, и чувствовала, как начинаю тонуть в нём.
Его губы были горячими, нетерпеливыми, будто он пытался запомнить меня на вкус. Песок грел спину, ветер трепал волосы, а его дыхание смешивалось с моим — и я больше не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он. Мир стёрся. Остались только волны, наши руки, наши поцелуи и ощущение, что я держу в ладонях что-то слишком хрупкое, чтобы назвать это просто влюблённостью.
В небе пролетали чайки, а я закрывала глаза, расплываясь от его прикосновений. Я хотела, чтобы время остановилось. Хотела быть здесь с ним вечно.
Он был моим кошмаром, но стал — моим искушением.
Наши дни. Нью-Йорк.
Я несколько дней не вставала с постели. Домой вернулась как в тумане. Словно под прессом лежала, не в силах подняться. Комната стала похожа на аквариум — тихий, вязкий, с мутной водой, где невозможно подняться выше поверхности. Я лежала, почти не моргая, и слушала, как время плывёт мимо, а внутри всё провисает, как оборванная струна. Казалось, если встать — рухну. Если заплакать — сольюсь в лужу на полу. Я просто существовала, ничего не чувствуя, кроме тупой ноющей пустоты под рёбрами.
Я так надеялась, что всё ещё нужна ему. Но нет. Он ясно сказал: мы не будем вместе. Только друзья.
Но я не смогу быть просто другом.
Слово «друг» казалось приговором. Громким, металлическим, как хлопок решётки в тюрьме. Я повторяла его вслух — «друг» — и каждый раз оно словно рвало кожу изнутри. Как можно быть другом человеку, которого любишь всеми слоями своей души? Это всё равно что дышать стеклом.
Разве я смогу смотреть на него, зная вкус его губ, звук его дыхание, в момент поцелуев, а его запах…
Нет.
Меня заставил подняться стук в дверь и звонок. Открыв, я увидела Линду. Она округлила глаза.
— Господи, Ники, что у тебя на голове?
— Приветствие настоящего визажиста, — махнула я рукой. — Заходи. Я приболела.
— Твою «болезнь» зовут Даниэль Роберт, — прищурилась она.
Я отмахнулась.
— Николь, пожалуйста, — уже серьёзно сказала она. — Бегом в душ, пока я готовлю. От тебя пахнет, как от дохлой мыши.