После выпускного мы с ребятами решили отправиться на пляж.
Я помирился с Тревисом — меня уговорила Николь.
— Не может быть двух мушкетёров, понимаешь? Их всегда трое.
— Кхм… ну вообще-то их четверо, — заверил я.
— Хватит спорить. Езжай и мирись с Тревисом, зануда.
Обожаю, когда она злится. Она такая... милая, когда командует.
Честно, я тосковал по тому времени, когда мы с ними были как братья. Когда не надо было думать, кто кому что сказал, кто кого обидел. Война? Любовь? Да что там — обычный день без Ники мог нас поссорить. Но она была права: мы либо трое, либо никто. И я скучал по тому, как мы ржали над ерундой, дрались в шутку и клялись держаться вместе при любых обстоятельствах.
Мы долго сидели у костра.
Пламя отражалось в банках с пивом и в глазах ребят. Искры поднимались вверх и исчезали в темноте, будто маленькие звёзды. Море шумело где-то рядом — в темноте оно казалось бесконечным. Мы сидели полукругом, согреваясь жаром костра и своей компанией, рассказывая глупые истории и хохоча до боли в животе. Казалось, будто мы вечные. Будто ничто не сможет разрушить этот момент.
— Лично я пойду служить, — сказал Мэтью. — Эмми будет ждать. А потом хочу жениться на ней. У нас всё серьёзно. Брат говорит, проблем нет: можно брать отпуск и выходные, пока копится страховка.
Молчание висело между нами, но было не тяжёлым — скорей важным. Все понимали: мы стоим на перепутье. Я не чувствовал страха. Только решимость. Армия была не побегом — она была шансом. Единственным. Я хотел быть кем-то. Доказать себе и миру, что я могу больше, чем быть парнем без будущего. И, может быть, однажды… дать ей нормальную жизнь. И каждый из нас в ту секунду смотрел на свою жизнь впереди… и видел там неизвестность.
— Я с тобой, — сказал я, серьёзно всё обдумав. У меня нет возможности учиться, а армия даст шанс. Отслужу, вернусь — и тоже хочу семью.
— Ну вы и придурки, — раздался голос Тревиса. — И я с вами. Ну как без вас?
Он протянул бутылку. Мы встали, скрестили руки.
— В стае сильней, — сказали хором.
И вылили напиток в костёр.
Пламя взвилось выше, словно приняло наш маленький обет. В тот момент мы действительно были стаей — не по крови, а по выбору. По верности. По тому, что были готовы стоять друг за друга до последнего вздоха.
Время шло незаметно: мы собирали и оформляли все бумаги, заполняли бесконечные формы. Брат Мэттью помогал — то подсказывал, то приносил нужные бланки, пока мы проходили тесты и решали в какие войска идти для службы.
А вечерами… вечерами я возвращался к ней.
Перед тем как отправиться служить, мы договорились: я должен был зайти к ней в день отбытия. Но как трус не смог, не смог смотреть на её слёзы. Я тогда долго стоял у её дома, мысленно прощаясь. Глупо, знаю.
Мы же всё время были вместе, я даже ночевал у неё. И за день до отъезда… сделал её своей. Она сама настояла. Решила — и всё. Настырная.
Чёрт.
Это была наша ночь — тихая, нежная, без криков и поспешности. Она дрожала, но не от страха — от того, что сама приняла решение. В её глазах не было сомнений. Только доверие. Неправдоподобно большое доверие для такой хрупкой девушки, которая смотрела на меня, как на целый мир. Я знал каждую родинку на её теле, каждую линию улыбки. И когда она взяла меня за руку, будто впуская в это пространство, я понял: теперь нет пути назад. Мы принадлежали друг другу.
Я писал тогда письмо, уверенный, что получу ответ. Даже не задумывался, что он не придёт. Мы ведь были вместе. Она моя. А я её. Всё было решено. Но не всегда то, о чём мы мечтаем и планируем, исполняется.
Тогда я чувствовал себя и растерянным, и обиженным.
Через пару недель, вернувшись на выходные, я узнал, что она уехала в Нью-Йорк.
У её мамы серьёзно заболел отец — дед Николь. Семья переехала, чтобы Николь могла закончить школу в городе, а её мама потом вернулась бы в Сарасоту.
Лин переживала ужасно. Николь была её лучшей подругой, почти сестрой, и она приняла этот переезд как потерю.
А я… я просто сдался.
Она сделала свой выбор, ушла — и что я мог противопоставить этому? Ничего.
Я ушёл в добровольцы, сухопутная пехота, и параллельно записался на программу военной медицины. Друзья, как всегда, пошли рядом — мы держались вместе.
Так я и утратил единственный шанс что-то вернуть или исправить.
Но забыть её… я так и не смог. Ни тогда, ни позже.
Это было невозможно. Я думал о ней даже там, где думать было нельзя.
Наши дни. Нью-Йорк.
Милый Кролик, — прошептал голос внутри. — Смотри, как он облизывает губы, глядя на неё. Чуешь запах? Он гниль. Возьми его. Уничтожь.