К дому я плёлся уже за полночь — усталый, немного пьяный, руки липли от энергетиков и жары. Воздух пах ночной Флоридой: сладостью цветущих апельсиновых деревьев, горячим асфальтом и солёным ветром.
Победа приятно зудела под кожей, но вместе с ней приходила усталость. Редкие лужи на дороге блестели под фонарями, мошкара крутилась вокруг света, а ветер тянул с побережья влажность.
Сухой песок шуршал под подошвами.
Стеклянные двери магазинов отражали мою фигуру — подтянутую, потную, с формой через плечо.
Я шёл и думал: кого я обманываю? Рут мне надоела, или я просто спятил.
Но признавать правду себе не хотелось.
Правду о том, кого я действительно хочу увидеть…
И это бесило сильнее, чем любое поражение на поле.
Проехала машина — на секунду осветив меня фарами, и я щурился, как после вспышки камеры.
Какого хрена…
Мама была на смене, так что я смело открыл дверь своим ключом. Внутри было темно, как в аквариуме с выключенным светом. Лишь голубоватое мерцание телевизора освещало гостиную.
Я шагнул внутрь — и застыл.
На диване лежала Николь.
Рыжие волосы рассыпались по подушке, спускаясь почти до пола. Маечка, короткие шортики… свет от экрана подчеркивал её изгибы мягкими тенями.
Чёрт.
Дыхание сбилось так резко, будто кто-то ударил в грудь.
Когда она так выросла? Когда успела стать такой… взрослой?
Я сглотнул, чувствуя, как внутри рождается странное напряжение — совсем не то, что было раньше, когда они с Лин устраивали танцы во дворе, и я смеялся над их детскими играми.
Сейчас передо мной была девушка.
И она выглядела… опасно привлекательно.
Тонкая талия, гладкая кожа, свет, скользящий по ней.
Запах — ванильный, тёплый.
Она всегда пахла мороженым.
Только теперь я хотел… совсем другого.
Я сделал ещё шаг — сам не понимая, зачем.
Словно кто-то взял меня за ворот и подтянул ближе.
— Даниэль?
Я дёрнулся.
На пороге стояла Линда со стаканом воды.
Сонная, взъерошенная, но глаза — слишком внимательные.
— Что ты делаешь? — спросила она тихо.
— Ничего, — ответил я слишком быстро.
Нервно.
Глупо.
Я прошёл мимо неё, чувствуя, как лицо горит, будто меня застукали за преступлением. Её взгляд прожёг спину — она не дура. Она поняла, что я смотрел не просто так.
В коридоре стало душно. Лёгкие будто забыли, как дышать.
В комнате я уткнулся ладонями в стол и выругался сквозь зубы.
Что, чёрт возьми, я делаю?
Николь — подруга сестры.
Николь — младше.
Николь — запрет.
Я повторял это мысленно, как мантру, но тело не слушалось.
Позже, уже в душе, когда горячая вода стекала по плечам, я пытался думать о чём угодно, только не о ней. Но вместо этого видел…
Её.
На коленях передо мной.
Взгляд снизу вверх.
Мягкие, тёплые губы и улыбку — ту самую, тихую, упрямую.
И то, что я почувствовал в ту секунду… ошеломило.
Это был выброс, сильнее любого адреналина, круче чем любой гол, чем любой удар по воротам.
Я вцепился руками в плитку, не сдержав стон, финал — слишком мощный, слишком быстрый, слишком реальный.
Когда всё закончилось, я долго стоял под водой, будто она могла смыть с меня и стыд, и желание, и то, что теперь уже никуда не исчезнет.
Охренеть, да я наверняка перебрал… — А это признак того, что пора спать. И я просто лёг и вырубился, пытаясь не думать о рыжем… мороженом.
А утром я ушёл в школу, даже не позавтракав, лишь бы не столкнуться с ней.
Я знал: если снова увижу её — сорвусь.
Мне было стыдно.
И страшно.
Потому что я наконец понял: Николь Анри красавица.
И это не проходящее увлечение.
Она мне реально нравилась.
Наши дни. Нью-Йорк.
Кабинет был светлый и аккуратный.
Большое окно занимало почти половину стены — жалюзи открыты, свет из коридора и огни города отражались в стекле.
Стол — металлические ножки, светлое дерево.
На нём — ноутбук, планшет с расписанием дежурств, пара закрытых папок и коробка одноразовых перчаток. Простой, рабочий беспорядок.
Слева высокий шкаф с медицинской документацией, всё выстроено по секциям.
Справа небольшой диван для посетителей и стойка с кулером.
На стене сертификаты и лицензии. Главврача госпиталя Святого Франциска.
Я сидел напротив, задумчиво вертя бейдж в пальцах — привычное движение, когда не знаешь, куда деть руки.