Его лицо немного вытянулось, но он быстро отвернулся от меня что-то пробормотав себе под нос.
— Джойс, я предохраняюсь во время секса. Поэтому он не опасный, — тихо ответил.
Хм. В моём понимании он в принципе был опасным. И дело не только в предохранении. Во всяком случае мне так всегда говорил отец.
— Но… Это же секс… Он опасный… — растерялась немного.
Трэвис повернулся в мою сторону, усевшись теперь лицом ко мне в позе лотоса и поставив коробку пиццы на колени.
— Можно я немного проясню этот момент? — непринуждённо спросил он, пока доставал очередной кусок пиццы.
— Можно.
— Отлично, — ответил он, откусив. — Секс — это приятно. Это мурашки по коже от удовольствия. Это наслаждение. Это тепло. Иногда жарко. Это перезагрузка и разрядка. Это кайф. Это фейерверк перед глазами. Это дрожь. Но не от холода или нервов, а от удовольствия. Это больно только в первый раз. Зато все последующие — неземные ощущения. Это парение. Это отключение головы. С правильным партнером — это всё, что угодно, только не опасно, Волчонок.
Трэвис внимательно посмотрел на меня, пока жевал пиццу.
Я буквально замерла, слушая его. Мне почти четыре года говорили совершенно противоположные вещи. А, учитывая, каким методом мне это вбивалось в голову, то я не хотела проверять на практике. Даже не думала об этом. И по какой-то причине я сейчас поверила Трэвису. Наверное, по той самой, что он не связывался с девственницами и не мечтал меня соблазнить и убить. Наверное, и по той, что он обещал меня не трогать.
— Я наверняка в твоих глазах совершенно дикая, да? — потупила взгляд, внезапно ощутив неловкость от своей неразвитости и пугливости.
— Ты — Волчонок. Иногда дикая, иногда больно огрызающаяся, иногда одинокая, иногда убегающая прочь. Но ты совершенно необыкновенная. Ты удивительная, Джойс, — тихо ответил мне, отчего мне стало ещё более неловко.
Мне никогда в жизни не говорили таких слов. Даже до смерти Джуди отец не был особо добрым по отношению к нам, своим детям. Он всегда был строгим. Но потом стал жестоким.
Сердце, как ненормальное, отозвалось на его слова, громыхая в груди. Мне было приятно. Как тогда в гараже. Я вновь ощутила что-то необычное в теле. Только уже от его слов, а не от щекотания моего уха.
— Благодарю. Просто я… Не опытная в таких вещах. Но всё, что я знаю о сексе — это то, что он опасный и мне нельзя им заниматься, — призналась ему.
— Нельзя? Почему? — поднял на меня глаза.
— Потому, — пожала плечами.
А потом задумалась. Я столько раз получала дубинкой за то, чего не делала. Столько раз не понимала, за что так со мной. Столько раз рыдала из-за несправедливости обвинений. Мой отец ведь даже доктора домой приводил, который проверял мою девственность! Когда ему сказали, что я все ещё невинна, то он, разумеется, и не подумал извиниться за избиения.
— Это всё объяснило сейчас, — улыбнулся Трэвис на мой многозначительный ответ.
— Я не могу всего тебе рассказать. Возможно, когда-нибудь я решусь на секс, — призналась ему.
А в следующее мгновение меня осенило ужасным откровением. А когда я смогу, если отец сказал, что через месяц моя учёба навсегда закончится?! Он посадит меня дома и не видать мне ни второго курса, ни университета, ни работы, ничего. Перестав жевать, я посмотрела на Трэвиса. Моя жизнь закончится буквально через три недели. Кусок застрял в горле.
Всю неделю после последнего избиения, я старалась не анализировать произошедшее. Но сейчас меня придавило этим осознанием. У меня осталось около трёх недель относительной свободы. Слёзы мгновенно обожгли глаза.
— Эй, Волчонок, что случилось? — обеспокоено спросил Трэвис, положив последний кусок обратно в коробку.
— Не могу… — прошептала я, закрыв глаза.
Я правда не могла рассказать ему всей правды. Но мне стало так больно сейчас. Так пусто внутри и одиноко. Совсем скоро мой мир из небольшого превратится в крошечный, ограниченный стенами нашего дома. Я не смогу никуда выйти и буду сидеть, как мама, дома.
— Джойс, посмотри на меня, — низким голосом произнёс Трэвис. Открыла глаза и увидела его обеспокоенный взгляд. Он молча убрал коробку с колен и протянул обе руки ко мне. — Иди сюда, Волчонок. Как говорит Джастин: «Обнимашки лучшее лекарство от всего», — улыбнулся мне.
Отставила пустую коробку из-под наггетсов, которые съела и не успела даже этого заметить, и подползла к нему. Он аккуратно приобнял меня и отодвинулся обратно к стене, выпрямил ноги и усадил меня между них. Спиной уткнулась в его грудь.
— Если хочешь поплакать, то плачь. Выпусти то, что так тебя терзает, — прошептал он, уткнувшись носом в мои волосы. Почувствовала его горячее дыхание. Его объятия были крепкими, но аккуратными. Меня словно одеялом укутало. — Если хочешь поговорить, то говори. Если хочешь что-то спросить, то спрашивай, — нагнувшись к моему уху, прошептал. — Если хочешь помолчать, то помолчим. Если хочешь ещё есть, то только скажи. Только не замыкайся в себе сейчас, — его дыхание защекотало моё ухо и по телу стремительно промчалась дрожь. Как в гараже. Мне вдруг стало жарко. — Я весь в твоём распоряжении, Волчонок. Я готов сделать всё, что ты захочешь. Только не закрывайся от меня, — задел губами ухо, и я судорожно всхлипнула. Слёзы куда-то делись, плакать точно больше не хотелось. — Просто скажи, что ты хочешь. И мы это сделаем. Только не прячься от меня, — его губы прошлись по моему уху, едва касаясь. Словно пёрышком провели, дразня и завлекая. Волоски на теле встали дыбом. Внизу живота опять что-то скрутило и заныло. Руки Трэвиса лежали на моём животе. Большим пальцем он аккуратно поглаживал мой топ под рубашкой. — Скажи мне, Волчонок, чего ты хочешь, — провёл носом по уху.