Мужчина пожалел, что столько съел за ужином, потому что внезапно ощутил приступ тошноты. Несмотря на то, что события той ночи сотню раз прокручивал в голове, это мало что меняло. Боль перестала быть такой острой, как тогда, но память сохранила все в деталях, запечатывая в сознании каждую кошмарную минуту того дня.
Хотелось думать, что его вины в смерти ребенка нет. Очень хотелось. Но Павел не мог не осознавать, что скорее всего сумел бы помочь, не будь он настолько пьян. Настолько труслив, что даже не попытался вызвать скорую. От этих мыслей становилось еще хуже. Казалось, что сердце сжимает чья-то большая костлявая рука, выкачивая из него и силы, и жизнь.
Понимая, что молчание слишком затянулось, Соболев снова приказал себе взглянуть на Лизу, хоть это и было мучительно тяжело. В ее глазах таилась такая боль, что стало еще тяжелее дышать.
— Мне безумно жаль, — в его словах не было ни капли преувеличения. Если бы только эта жалость хоть что-то могла поменять!
Женщина заморгала, резко отвернувшись, но он все равно успел заметить прозрачную каплю, скатившуюся ей на щеку, и задохнулся от желания поймать эту каплю губами.
Лиза закашлялась, а потом хрипловатым, уставшим голосом ответила:
— Мне тоже жаль. Но это было давно. И сейчас жизнь продолжается. Моя жизнь…
«Только в ней полно шрамов, которые никак не хотят заживать. Как и в моей…» — подумал Павел. Но вслух сказал совсем другое:
— Но отчего вы решили, что не сможете забеременеть повторно? Вам кто-то внушил эту мысль? Или что-то? Были какие-то осложнения после аварии?
Эти слова давались крайне тяжело, но ему было необходимо выяснить, насколько в действительности все плохо.
— Я думаю, дело в моих собственных страхах, — призналась Лиза.
— То есть врачи вам этого не говорили?
Женщина мотнула головой.
— Напрямую они так не сказали, просто дали понять, что впоследствии могут возникнуть проблемы. Все то, что звучало тогда, почти сплошь состояло из незнакомых для меня терминов. Уже потом, когда я сама стала врачом, силилась вспомнить, что именно они произносили, но так и не смогла.
Павел нахмурился.
— А разве заключения у вас не сохранилось? Выписки?
На ее лицо набежала тень, и Лиза снова стремительно отвела взгляд.
— Нет… Ничего не сохранилось. Мне было не до этого.
Такое объяснение звучало по меньшей мере странно, но расспрашивать, что именно помешало Лизе сохранить материалы, Соболев не решился. Он и так зашел слишком далеко, пытаясь постичь подробности ее жизни. Но был еще один вопрос, который ему требовалось прояснить.
— Почему именно сейчас вы решили обследоваться? Это связано с вашим… — он замешкался, не зная, какое слово будет более подходящим, — другом?
Женщина вскинула на него изумленный взгляд.
— Кого вы имеет в виду? — и, тут же догадавшись самостоятельно, покачала головой. — Вы о Руслане? Но при чем здесь он?
Павел развел руками.
— Он неоднократно дал понять, что имеет достаточно серьезные виды на вас. И что вы не просто знакомая и коллега.
— Это всего лишь его субъективное мнение, — ответ Лизы прозвучал сухо и отстраненно, но было видно, что ей крайне неприятно говорить об этом.
Павел растерялся. Для его же блага стоило поверить, что между Ильиной и тем мужчиной на самом деле все серьезно. Настолько серьезно, что это заставило ее подумать об обследовании и выяснить, способна ли она иметь детей. Но, с другой стороны, одна только мысль о том, что кто-то другой будет находиться рядом, касаться ее, целовать ее сладкие губы, выводила из себя. Все это Соболев хотел делать сам! Несмотря на все узнанные подробности, ему так и не удалось заглушить в себе такое желание.
— Я подумал, что отношения между вами как раз и стали причиной, по которой вы снова стали думать о ребенке.
В глазах женщины полыхнул гнев.
— Вас это не касается! — резко оборвала она Павла.
Это было правдой, жестокой, но неизбежной. Он не имел никаких прав лезть в ее жизнь. И уж тем более увлекаться. Вот только переполняющие его чувства совсем не поддавались никакой логике. И хоть он прекрасно понимал, что самое лучшее сейчас: это успокоиться и замолчать, сделать этого не мог.
— Вы правы, не касается, — произнес нарочито спокойно и холодно, надеясь, что такой тон поможет Ильиной немного расслабиться. — Так о том несчастном случае вы больше ничего не можете рассказать?
— Ничего.