— Мало ли где парень бывает.
— Негоже так рассуждать, Михаил Тарасович. За молодых мы в ответе. Свихнется, а тогда что?.. И вот его я предупредила строго-настрого: еще раз явится пьяный — по головке не погладим… И вас попрошу присматривать за ним.
— Постараюсь, — пообещал я.
Однажды Александр Ковшов услышал кем-то произнесенную фразу: «Юные души, как воск, из них можно лепить, что угодно…» Фраза запомнилась, и он при каждом удобном случае брался за «воспитание» подростков, родители которых этим заниматься не хотели.
За двадцать пять лет жизни Ковшов работать не научился. Ему нравились праздность и веселье. Особенно он любил компанию, во главе которой восседал собственной персоной с гитарой. Мальчики, слушая его, млели от восторга.
Ковшова все звали Саша (так он хотел) и приходили к нему на квартиру запросто, в любое время. В доме на улице Заводской организовался своего рода клуб. Пили там умеренно, в основном вино, которое приносили ребята. В квартире бывали и девушки, совсем юные, в коротеньких юбчонках, дымили сигаретами и не сводили глаз с Саши. Для них он был кумиром.
К Александру Ковшову попал и Оберемченко. Они познакомились случайно в сквере недалеко от общежития. Сеня в одиночестве тихо щипал струны гитары и подпевал себе. К нему подсел Ковшов, немного послушал, а затем сказал:
— Фальшивишь малость, парень, — и, протягивая руку, попросил: — Дай-ка, я попробую…
Сеня Оберемченко чуть помедлил, оглядывая незнакомца, — модная прическа, красная рубашка и доверчивый веселый взгляд, — все это нравилось, и он протянул ему гитару.
Ковшов попробовал струны, чуть-чуть подкрутил колки и, прикрывая один глаз, заиграл знакомый романс, потом тихо стал подпевать: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»
Когда он кончил, Сеня восхищенно произнес:
— Да вы артист!
— Всего лишь любитель.
Они разговорились. Сеня сообщил, где он работает, пожаловался на скуку в общежитии.
— Ты приходи ко мне, — пригласил Ковшов, — причем в любое время дня и ночи. Я ведь пока не служу.
— Чего так?
— Ничего подходящего не попадается. И кроме того, после Севера надо акклиматизироваться.
Сеня уже давно мечтал о Севере, где громоздятся льды и полыхает полярное сияние, и проникся еще большим доверием к новому знакомому. В следующий вечер он появился у Ковшова на улице Заводской. Там были три подростка и две девушки. Одна маленькая, конопатая, подстриженная под мальчика. Зато другая — полная противоположность: стройная, с распущенными темными волосами. Девушкам было лет по семнадцать. Сеня подумал, что проводить с ними время совсем неинтересно. Все-таки ему уже скоро двадцать один.
Ковшов не стал представлять присутствующих, а только сказал:
— Знакомьтесь…
Сеня пожал руки подросткам, девушки назвали свои имена.
— Дина, — поспешно сказала конопушка и села.
Но другая, с распущенными волосами, не встала с места, а пристально посмотрела на него и певуче произнесла:
— Лана.
«Странное имя, — подумал Сеня. — Впрочем, мне-то что до этого… Я пришел к Саше». Он сел на стул у открытой балконной двери, удивляясь скромному виду комнаты. Здесь было хуже, чем в общежитии. Старый шкаф, продавленный диван и несколько стульев, а на стенах вылинявшие обои с бледно-розовыми цветочками — вот и вся обстановка.
Сеня был разочарован и не мог понять, какой интерес Ковшову, побывавшему в северных льдах, просиживать вечера с этой малышней? Кроме, конечно, Ланы…
— Сегодня у нас людей не густо, — сказал Ковшов, выходя с кухни. У него в руках было две бутылки вина. — Но ничего, здесь непусто. — И он поставил вино на стол.
И вдруг Дина вскочила со стула, метнулась в прихожую. Слышно было, как она шуршит бумагой, Через минуту девушка появилась с коробкой конфет и положила ее рядом с вином. Коробка была большая и красивая.
— Это— нам? — спросил Ковшов. — И откуда?
— Ассорти, — хихикнула Дина. — У Ивана Петровича достала.
«А я с пустыми руками», — огорченно подумал Сеня и встал.
— На минуту отлучусь, — сказал он.
— Куда? — спросил Ковшов.
— В магазин.
— Юноша, сядьте, — повелительно сказала Лана. — Ваша очередь еще не подошла.
Они выпили вина, Ковшов взял гитару, провел рукой по струнам и, закрывая левый глаз, запел: «Люблю, люб-люблю, люблю, больше сказать ничего не могу…» Он переходил на шепот, взрывался, и гитара согласно с ним затихала и звенела во всю силу своих струн.